Читать книгу - "Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий"

За едой разговор о делах на базе продолжался. Завьялов слушал и с чувством мучительного стыда вспоминал собственные мысли о неуютности, неустроенности этих суровых дальних островов; вспоминал свои сомнения: что он скажет о любви к этой неприветливой земле?　

Потом играли в шахматы. Дима Завьялова обыграл, а Саша оказался игроком послабее; потом спорили о новом романе Симонова; потом пили чай с брусничным вареньем. В половине седьмого вечера мичман решительно поднялся из-за стола.　

— Ну что, пойдем? — сказал он матросу. — Нам, Шурок, пора.　

Шура и парни провожали их до поворота дороги— там, где она круто начинает спуск к морю.　

— Вот удивительно, — задумчиво сказал Завьялов, когда они дальше зашагали уже вдвоем с мичманом. — Удивительно: родные братья — я говорю про Сашу и Диму, — а ни в чем, ну совершенно ни в чем не похожи друг на друга!..　

Мичман отозвался не сразу. Потом сказал как-то буднично:　

— А что ж тут удивительного? Один наш, другой приемный. У них два с половиной года разница в возрасте — ты неужто этого не заметил?　

— Как… приемный? — не понял Завьялов и даже остановился от удивления.　

— А вот так. Помнишь, когда мы сюда шли, я тебе говорил: два дружка моих в сорок пятом тут полегли. Один-то холостой был, а другой жену на материке имел и сына годовалого… Он мне завещал: ежели выживу, позаботиться о Шуре…　

Мичман долго не мог прикурить, спички все ломались.　

— Ну я ее вскорости и разыскал. Веришь — нет, полстраны пришлось изъездить!.. Сначала просто помогал ей, как мог. Потом любовь пришла… Дело-то живое.　

— Пон-нятно, — растерянно произнес Завьялов и как-то по-новому, с уважением посмотрел на мичмана.　

— Ничего тебе, птенцу, непонятно, — усмехнулся тот. — Ты, поди, думаешь: так вот, просто. Благородство, мол, и все тут. А у меня к ней по сей день… святое отношение, понял? Потому и с острова она не уезжает, что он… как бы это сказать: породнил нас. На всю жизнь… Да и Пашина могила тут…　

Он сделал еще одну жадную затяжку и решительно закончил:　

— Это, дорогой ты мой, не просто понимать — чувствовать надо!　

Вечером Завьялов достал и внимательно перечитал конспект своего доклада «Слова-то, слова какие! Жалкие, беспомощные… — с досадой думал он. — Не-ет, надо делать все наново!..»　

И склонился над тетрадью.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Есть в низовьях Амура маленький поселок М-ск.　

Деревянные тротуары тянутся вверх по склону сопки от самой реки, от причала. Деревянные домики расставлены далеко один от другого, — должно быть, на случай пожара. За высокими тесовыми заборами — клети, бани, огороды. М-ск — поселок лесорубов, и в лесе здесь нет недостатка: не привезут из тайги, так наловят по весне в Амуре, — сколько его плывет тогда по реке!..　

Вот сюда-то, в этот далекий поселок, по делам, связанным с лесной промышленностью, я и попал летом прошлого года. На пароходе меня все предупреждали: смотрите, вы там поосторожнее, лесорубы — народ отчаянный, черствый, от них душевной деликатности не ждите, — но это лишь еще более разжигало мое любопытство.　

Пароход «Николай Гоголь» пришел поздно вечером: ни в конторе леспромхоза, ни в поселковом Совете я уже никого не застал, и единственным представителем местной власти, которого мне в конце концов удалось разыскать, оказался участковый милиционер. Добродушный, чуточку флегматичный украинец, он был такого невероятного роста, что когда снизу вверх смотришь на него, становится немного не по себе. Предварительно проверив документы, он принял живое участие в моей судьбе, а именно: сдвинул на лоб фуражку, задумчиво почесал затылок и затем сказал с последовательной логичностью:　

— Начальства вы сейчас не найдете. Факт? Факт. Мы в данный момент имеем что? Вечер. Значит, вам что требуется? Отдохнуть. Так? Так. Вот и пойдемте в гостиницу.　

Уже через десять минут я понял, что это было сказано несколько смело: гостиница. Оказалась она всего-навсего небольшой комнаткой в чьем-то домике; там стояли четыре кровати, три из них были уже заняты, четвертая словно ожидала меня.　

— Принимайте, громодяне, в компанию, — сказал участковый, пожелал всем спокойной ночи и неторопливо удалился.　

Отдыхавшие — двое парней и пожилой мужчина — встретили меня без особого интереса; один из них, в полосатой тельняшке, подождал, пока я разденусь, и вывинтил лампочку — выключатель был испорчен.　

— Вот так, — сказал он. — Гранд-отель, не Гранд-отель, а все ж крыша да постель.　

Все трое дымили в темноте цигарками. Молчали. Где-то за окном девчата водили хоровод, простуженно, со всхлипами выжимала из себя неопределенные звуки гармошка; звонкий, высокий, чуть резковатый девичий голос выводил частушку:　

Ох, я его приворожила, 

Сама от горя затужила…

Один из куривших — тот, что вывинчивал лампочку, он лежал у окна, — приподнялся на локте, настороженно прислушиваясь.　

— Слышь, Степан, — негромко произнес он. — Твоя Марьяша поет… Ее голос, верное слово!　

— А поди ты к лешему со своей Марьяшей, — как-то нехотя отозвался другой, у двери. — Заладил: «Марьяша, Марьяша» — месяц житья от тебя нет.　

— А потому и нет, что подлецом обрисовался ты перед нею, понял? Первейший подлец, прямо тебе, вот при всех говорю.　

— Не лайся. Надоело.　

— Как же не лаяться, — не успокаивался парень у окна. — У нас на флоте таких, как ты, знаешь… К стенке бы ставили!　

— Ну уж, к стенке, — лениво усмехнулся Степан. — Стенок не хватит.　

— Хватило бы, не беспокойся. Одной хватило бы, потому что другого такого, как ты, ручаюсь, во всем свете не сыщется!..　

— Да бросьте вы, ребята, — вмешался в разговор третий, молчавший до сих пор. — Тут приезжий товарищ, что он о вас подумает? К стенке… Фашисты какие, что ли? Скажешь тоже.　

— А вы, Сергей Сергеевич, не защищайте Степана, — взволнованно воскликнул парень в тельняшке. Я за свои слова отвечаю. А вы… хоть вы и механик, и образованный человек, а в этих делах у вас нет душевной тонкости…　

— Вишь ты, уж и мне попало, — рассмеялся Сергей Сергеевич. — Порох, ну чистый порох!　

— А потому — не останавливайте меня перед приезжим. Товарищ, видно, из города, вот пусть он беспристрастно и рассудит: надо расстреливать таких или не надо? Не спите, товарищ?　

Заинтересованный столь необычным спором, я ответил, что нет, не сплю.　

— Вот послушайте тогда, — парень у окна даже поднялся в кровати и сел на ее край.　

— Хватит, говорю, — снова вмешался Степан. — Одна речь — не пословица.　

— Нет