Читать книгу - "Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий"

голос моря. Оно к этой поре уже давно освободилось ото льда и давно очистило, вылизало песчаный берег, и теперь шумит — широко, спокойно и умиротворенно, — то набежит на седые от соли камни, то отхлынет, оставляя на них пестрые ленты водорослей.　

До чего же хорошо думается под этот размеренный, ровный шум моря!　

…Седов, директор Института космонавтики, высокий пожилой мужчина, чем-то похожий скорее на актера, чем на ученого, встретил Артемьева сегодня утром распростертыми объятиями.　

— Ждем, давно ждем!.. Мне уже из крайкома звонили несколько раз, все спрашивают: где же он, этот ваш знаменитый космонавт?　

— Ну что вы, Кирилл Петрович, — смутился Борис. — Какой же я знаменитый? Я и летал-то до сих пор только главным образом на учебных ракетах. Это будет мой первый серьезный полет…　

— Не говорите, — мягко возразил Седов. — Мы хоть и в провинции живем, а понимаем, что к чему. — И он рассмеялся этому своему словечку «провинция». — В такой ответственный полет могут назначить космонавта только, как говорится, без сучка, без задоринки.　

Опустив взгляд, Борис разглядывал свои туфли. А Седов спохватился, что они оба до сих пор стоят, усадил его в глубокое кожаное кресло, достал из сейфа нужную карту участка звездного неба, расстелил ее на стекле письменного стола и сказал чуть торжественно:　

— Итак, обсудим… Насколько я понимаю, речь идет о том, что с нашего ракетодрома вы сделаете первую попытку подойти без промежуточных посадок на ближайшее расстояние к Марсу? Так, да?　

Артемьев кивнул: так. Они в подробностях обсудили все, что следовало обсудить. Договорились, что три дня, — да, да, три дня и ни часом меньше, — тут уж вы, Борис Владимирович, пожалуйста, не спорьте, — Артемьев будет бездельничать, а потом они в первый раз поедут на ракетодром. Так, для общей ориентировки.　

Уже совсем перед тем как проститься, Седов вспомнил:　

— Из головы вылетело… Вам там место в гостинице космонавтов приготовлено. Думаю, понравится.　

— Спасибо, — нерешительно возразил Борис. — Но у меня тут в городе есть тетя. Это старая женщина, она ждала меня, и не хотелось бы ее огорчать.　

— Вы что же, — удивился Седов, — бывали когда-нибудь у нас в городе?　

— Да я тут вырос, — рассмеялся Борис. — Каждая яблоня помнит меня…　

— А ну-ка, садитесь, — шутливо приказал вдруг Седов. — Это уже интересно. Рассказывайте…　

— Да что рассказывать? — пожал плечами Борис. — Отец мой командовал эсминцем… Тогда еще были эсминцы. Ну, а я был обыкновенным мальчишкой. Конопатый. В цыпках. Не из самых лучших…　

— Наверное, с детства мечтали о полетах? — понимающе улыбнулся директор института.　

Борис откровенно рассмеялся:　

— В том-то и дело, что нет. Я поначалу хотел быть, как отец, моряком. У нас ведь все в роду — и дядя, брат отца, и дед — все моряки. Бабка рассказывала,　что наш род чуть ли не от ладейных кормчих, из древней Руси, берет начало…　

— Любопытно. А как же тогда у вас это вышло — с космонавтикой?　

Борис задумался.　

Нет, он действительно не знал, как это все у него получилось. То ли тот апрельский день сыграл свою роль: тогда люди стояли на улицах, на площадях и слушали радио, и плакали от радости, и обнимались — незнакомые, чужие, а словно бы родные:　

— Свершилось!..　

Отец растроганно рассказывал, что такое ликование и такие объятия видел только однажды, девятого мая, в сорок пятом году, в День Победы.　

То ли сыграла роль фотография того, Первого Космонавта, разноцветная, крупная, на всю страницу, она была помещена в «Пионерской правде», и Борис хранил этот номер до тех пор, пока газета не истерлась на сгибах.　

А может, повлияло то, что переехали они тогда из этого города именно в Калугу, на родину гениального Циолковского. Здесь все жило памятью о нем, и Борис, как ни мал он был тогда, сразу почувствовал это. Он жил на улице Циолковского. Учился в школе имени Циолковского. Он часами простаивал в тихих, крохотных комнатках домика-музея, разглядывая рукописи, книги, чертежи Циолковского.　

А может, все вместе подействовало на юношу: и память о первом полете Гагарина, и тот повышенный, острый интерес к космонавтике, который сразу же вслед за этим возник у молодежи, и те заманчивые, неожиданные, порой ошеломляющие открытия, которые приносил человечеству каждый новый прорыв в космос.　

С годами профессия летчика-космонавта сделалась такой же обычной и распространенной, как десятки других. На космодромах, густой сетью покрывших страну, дикторы знакомо объявляли по радио:　

— Граждане пассажиры, следующие космическим рейсом ноль-ноль четыре Земля — спутник «Заря»… Просьба приготовиться к посадке!　

К четырнадцати-пятнадцати годам Борис твердо знал: он станет космонавтом, и больше никем. И отец не противился этому: он понимал, что нельзя, невозможно противиться тому новому, что властно врывается в жизнь людей; он только, впервые услышав о решении сына, как-то грустно улыбнулся и вскользь заметил, что в молодости был убежден в непоколебимой и вечной силе романтики моря.　

— Что ж, ад либиум, — вспомнил он свою любимую латынь. — Выбор сделан. И не мне изменять его…　

Да, но как обо всем этом расскажешь Седову? А тот, должно быть, и сам понял, что это и не нужно— ждать рассказа, который в нескольких словах вобрал бы в себя всю жизнь человека. Он понимающе улыбнулся и сказал:　

— Видите ли, вы не подумайте, что это праздное любопытство. Когда готовишься отправить человека в такую дорогу, естественно, хочешь знать о нем если не все, то по возможности больше.　

3

…А море все шумело, все набегало на камни.　

Пахло водорослями и солью: только весной эти запахи и бывают такими отчетливыми. Артемьев взглянул на часы: всего полчаса прошло… Катя! Какое у нее хорошее лицо: теплое-теплое… И это ж надо было: подойти и прямо брякнуть — как вас зовут? Ай да Бориска, ай да тихоня, — а курсанты бывало подтрунивали: ты что, боишься девушек? Они ж не кусаются!..　

Он зажмурил глаза и почему-то вдруг увидел широкое-широкое поле. Колосья клонятся, жаворонок где-то в вышине висит над полем… И тропинка. И по тропинке идет Катя. Идет навстречу ему и смеется, и протягивает ромашки…　

— Эй, товарищ!　

Борис удивленно осмотрелся: никого.　

— Да товарищ же! Голову поднимите…　

Вот оно что! На ажурном металлическом столбе фонаря парень в спецовке возился с неоновой лампой. Борис подошел:　

— Что тебе?　

— Будь другом, подай вон тот моток провода… Ага, вот этот. Дотянешься?　

Борис дотянулся. Спросил озадаченно:　

— Что ты там делаешь?　

— Загораю, — насмешливо фыркнул монтер. — Не видишь, что ли? Иллюминацию оборудую.　

— Иллюминацию? — снова удивился Артемьев. — Это еще зачем?　

Паренек не ответил, закончил что-то там наверху и ловко соскользнул вниз.