Читать книгу - "Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий"

class="p1">— Здрасте! — сказал он. — Ты что, с луны свалился? Да ведь послезавтра — праздник города!　

Борис не сразу сообразил, о чем идет речь. Впрочем, он знал, что почти во всех городах учреждены специальные — у каждого в свой день — праздники, когда город чествует своих земляков — героев, ученых, поэтов.　

Монтер подошел к Борису, осторожно и уважительно потрогал значок в петличке:　

— Ого!.. Бывал там? — и взглядом показал на небо.　

— Случалось, — улыбнулся Борис. — Хочешь, я тебе помогу?　

— Да ты что? — удивился монтер. — Чтобы я эксплуатировал настоящего космонавта? За кого ж ты меня считаешь?!　

Он так и сказал: эксплуатировал, и от этого Артемьеву сделалось весело.　

— Ладно тебе, пошли, — сказал он решительно. — Командуй…　

Он оказался веселым говоруном, этот голубоглазый парень. Уже через несколько минут Артемьев знал, что у Алешки — так звали монтера — есть девушка, Ирочка, студентка-медичка, и что все они, молодые монтеры, занимаются в кружке космонавтики, — гляди, через несколько лет и сами станут не хуже, чем Борис, летать. И что Ирочка во всем остальном с ним согласна, а тут ни в какую: мне, говорит, не нужен будет такой муж, чтобы за него вечно волноваться.　

Алешка говорил без умолку, а Борис слушал его и не слушал, — он думал о своем, — о том, отчего краснеешь, даже если никого не посвятил в свои мысли: он думал о предстоящей встрече с Катей. Случайное знакомство… Его могло и не быть. А потом — прыжок в звездную глубину. И встретятся ли они еще когда-либо?.. Но разве в этом дело?　

Он спохватился, глянул на часы:　

— Батюшки! Без двадцати шесть… Я пойду, Алексей, ладно? Такое дело, понимаешь, что опаздывать ни на минуту нельзя!　

С высоты фонаря Алешка подмигнул Артемьеву и показал на сердце:　

— Понятно! Тогда лети сломя голову.　

Часы на перекрестке показывали без двух минут шесть, когда Борис подходил, — нет, не подходил, почти подбегал, к знакомому перекрестку.　

Черноглазая, черноволосая девушка стояла у киоска и ждала его. В руках у нее была одна-единственная, но вся усыпанная крохотными цветами веточка багульника.　

И тут Артемьев подумал, что сколько бы ни улетали космонавты в немеренные пространства Вселенной, какие бы дальние трассы они ни прокладывали, как бы ни рисковали собой, а всегда, пока есть на Земле люди, будет властно влечь их назад, на Землю, огромное, ни с чем не сравнимое счастье вот такой минуты.

СУРОВЫЕ ОСТРОВА

1

Все в это лето раздражало матроса Завьялова.　

Раздражал туман. Густой и плотный, такой густой и такой плотный, что, кажется, его можно было попробовать на ощупь, он вот уже второй месяц висел на скалах не сползая. Обычно серые, скалы теперь казались черными, отлакированными; если подойти к ним ближе, можно было увидеть, что они усыпаны крохотными бусинками влаги.　

Раздражали своим криком птицы. Самих птиц чаще всего не было видно в тумане, но их скрипучие, надрывные голоса — это были главным образом топорки и плаксивые чайки — заполняли все вокруг. Птицы суетились, стонали, метались над морем. А что было суетиться, что метаться? Сколько ни мечись, один камень от другого мало чем отличается.　

Даже море, даже самый рев его, который когда-то казался Завьялову лучше всякой музыки, теперь вызывал прилив глухого, беспричинного раздражения. Море ревело, точно стадо сивучей: хрипло, с короткими промежутками, с утра до вечера и с вечера до утра…　

А всего больше раздражала и обижала Завьялова несправедливость. Ну кто же спорит: надо — значит надо, на службе не может быть других понятий. Но взять матроса четвертого года службы, лучшего в соединении радиометриста, с отличного эсминца и послать в какую-то немыслимую глушь, в дыру, да еще на какой-то катеришко, — иначе Завьялов в мыслях и не называл быстроходный катер, на котором теперь служил…　

Конечно, никто его не упрекнет, что он стал править службу хуже, с меньшей добросовестностью, чем прежде. Напротив: старшина группы мичман Панков не нахвалится матросом, да и сам командир корабля капитан-лейтенант Шиян говорил недавно, выступая на комсомольском собрании: вот с кого надобно пример брать — с Завьялова!　

Завьялов краснел тогда, опустив голову, и никто не знал, что на душе у матроса…　

И ведь вот что интересно: это всегда бывает одно к одному. Сначала перестала писать Люда. Перестала— и все тут. Он послал ей четыре письма — гордых, конечно, независимых: я, мол, со своей дружбой ни к кому еще не навязывался. А в ответ — ни звука. Ни единого словечка!　

Потом этот перевод сюда, на дальнюю островную базу в суровом и неприветливом море.　

Потом — поручение насчет доклада для рыбаков. Это он все придумал — мичман Панков, секретарь партийной организации корабля. Рыбаки, говорит, просят прислать им докладчика в День флота. Я, говорит, советовался с командиром, мы считаем вашу кандидатуру самой подходящей. Матрос, говорит, вы бывалый, море любите, флот знаете.　

Он, мичман, ведь умеет сказать такое слово, что потом хочешь не хочешь, все сделаешь.　

И еще он посоветовал: вы скажите, говорит, рыбакам, своими словами скажите, про эту скалистую островную землю, чем она дорога нам. Им, рыбакам, труднее, чем нам тут приходится, им ваше искреннее слово вот как дорого будет!　

Завьялов хотел возразить, что ему не по плечу такое поручение, что он никогда в жизни еще не делал никаких докладов и что на корабле можно найти людей куда более красноречивых, чем он. Но мичман коротко сказал: вот так, товарищ Завьялов, вот так. А на его языке это всегда означало одно и то же: кончим разговор, никаким обсуждениям это не подлежит.　

И Завьялов начал понемногу готовиться к докладу.　

2

Много у нас праздников, все они по-своему хороши, но День Военно-Морского Флота все-таки один из лучших. И это не только потому, что к морякам, к флоту у людей особая, романтическая любовь. Дело не только в ней. Просто — уж очень удачное время выбрано для этого праздника: июль, середина лета, лучшая пора года.　

В эти дни Завьялов не раз вспоминал, как проходил праздник там, во Владивостоке. Торжественно, шумно, красиво…　

Чем больше думал об этом Завьялов, чем подробнее вспоминал радостные, неповторимо прекрасные часы торжеств, тем отчетливее становилась его неприязнь к этим суровым скалистым островам, к этому плотному, неисчезающему туману, к сивучьему реву холодного моря.　

Нет-нет, умом он понимал все, — но умом, а не сердцем. Каждый вечер, перед наступлением темноты, он видел, как спешат на