Читать книгу - "Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий"

он помедлил. — У нас на исходе продукты и пресная вода. Никто же не знал, что так все получится!.. Я доложил командованию, меры, конечно, будут приняты, а пока что…　

— Можно мне, товарищ старший лейтенант? — попросил слова матрос Переверзев. — Я думаю, — весело произнес он, — харчи — это еще не самое страшное. Обойдемся как-нибудь. У меня вон на ремне сколько дырочек в запасе!..　

Посыпались шутки, кто-то громко засмеялся, и Кашеваров почувствовал, что от сердца у него отлегло. Он жестом остановил Переверзева:　

— Я хочу сказать вам одно. Сейчас от всех потребуется особая стойкость и выдержка. Ни на какие послабления прошу не рассчитывать. Всем ясно?　

— Куда яснее, — весело отозвался Горобцов. — Да вы, товарищ старший лейтенант, не сомневайтесь: порядок на корабле будет полный!　

Всю ночь жестяным грохотом обрушивался холодный ветер, всю ночь трещал, вздыхал, скрипел вокруг корабля невидимый во тьме лед. И, кажется, не было на «Богатыре» человека, который в эту ночь не поднимал бы головы с койки, настороженно прислушиваясь: «Ну, как там? А вдруг лед к утру разойдется, не выдержит напора? И откроется доступ к чистой воде?..»　

Но надежды были напрасными. К утру лед сделался еще крепче. Теперь до чистой воды было уже никак не меньше двух с половиной километров. Справа — голая, без кустика стена каменистого берега. Слева — ледяное поле. Впереди и позади — зелено-голубые козырьки торосов. И ничего больше, решительно ничего…　

На следующий день прилетел самолет «Ли-2». Он описывал над кораблем широкие круги, постепенно суживая их, но сесть на лед так и не решился. Самолет начал сбрасывать на парашютах ящики, тюки с продуктами. «Проблема номер один», как называл ее Кашеваров, была таким образом решена; запаса продовольствия экипажу «Богатыря» теперь хватило бы надолго. Не такой уж сложной оказалась и «проблема номер два»: моряки быстро наладили опреснение воды из растопленного льда.　

Но сразу вслед за этим возникла «проблема номер три», и она оказалась самой серьезной.　

Рекемчук доложил командиру корабля, что по всем признакам «Богатырь» не выдерживает сдавливания льда. Разговор этот происходил в каюте у Кашеварова с глазу на глаз, и командир взял с помощника слово, что ни одна живая душа на корабле не узнает о грозящей опасности. Страшнее голода и жажды, страшнее льдов и сдавливания — опасность возникновения паники. Рекемчук ушел, а Кашеваров сжал ладонями виски.　

Он понимал, что придумать что-нибудь против «проблемы номер три» практически почти невозможно. Суденышко было чуть ли не дореволюционной постройки, и на современном флоте, оснащенном первоклассными кораблями, «Богатырь» был анахронизмом, не больше; но он честно доживал свой век, и его щадили. Это был его, Кашеварова, корабль, он за него отвечал перед флотом, перед страной.　

А главное — люди. За каждого из них Кашеваров отвечал тысячекратно большей ответственностью, и отвечал прежде всего перед самим собою, перед своей партийной совестью, а это — высшая ответственность. Что же делать?..　

Он начал составлять донесение. Тут, осторожно постучав в дверь, вошел старшина рулевых Горобцов.　

— Прошу, Александр Павлович, разрешения?　

Когда Горобцов обращался к командиру не по званию, а вот так, по имени-отчеству, это означало, что он пришел к старшему лейтенанту как секретарь корабельной партийной организации. Они никогда не уговаривались об этом, но оба придерживались такого порядка.　

— Заходи, Алеша, — пригласил Кашеваров, пряча бланк в ящик стола. Горобцов усмехнулся, и по этой усмешке командир корабля понял, что секретарь уже все знает. Да и как было не знать ему, моряку, «распечатавшему», как говорят на флоте, пятый год службы!　

— Ну, как дела на нашем линкоре? — невесело спросил старший лейтенант. — Какое настроение у личного состава?　

— На линкоре полный порядок, — присаживаясь к столу, в тон Кашеварову отозвался старшина. — И личный состав спокоен, а вот кормчий, кажется, начал поддаваться унынию. Что стряслось, если не тайна?　

Они были почти одногодками — командир корабля и старшина — и потому всегда с полуслова понимали друг друга. Сейчас Кашеваров понял, что таиться от Горобцова ему нет резона.　

— На, читай, — сказал он, доставая листок бумаги из стола.　

Горобцов прочел дважды.　

— Какое решение принял командир? — спокойно спросил он.　

— Во всяком случае, пока что одно, — с неожиданной резкостью произнес старший лейтенант. — Нужно, чтобы это… эта новость не просочилась к личному составу.　

Горобцов сидел, сосредоточенно рассматривая носки своих начищенных ботинок, — он ухитрялся как-то так делать, что они у него всегда — поход не поход, погода не погода, — всегда горели, как зеркало, — и молчал.　

— Это все от неверия, — сказал он наконец.　

— Что именно? — не сразу сообразил Кашеваров.　

— А все. Начиная с тона донесения…　

— Да ну, оставь, — раздраженно махнул рукой Кашеваров. — Все это хорошо в спокойной обстановке. А сейчас, когда вот-вот мы все можем отправиться на дно, какой смысл нам расходовать время на пустые слова?　

— Пустые? — старшина поднял на Кашеварова удивленный взгляд. — Да что вы, Александр Павлович?.. Разжать льды или увеличить запас прочности шпангоутов — это, конечно, не в наших силах. Но увеличить запас прочности… сердец — это же наша святая обязанность!　

Сказал и смутился. Он всегда смущался, когда начинал говорить чуть торжественно.　

— Так что же ты предлагаешь? — нахмурился командир корабля.　

— Посоветоваться с коммунистами. Давайте их соберем.　

Кашеваров отозвался не сразу,　

— Добро, — сдержанно сказал он вставая. — А это, — он кивнул на шифровку, — это я все-таки отправлю…　

Вечером состоялось партийное собрание, Кашеваров ничего не утаил от коммунистов: ни того, что авария может произойти в любую минуту, — льды стиснут корабль еще сильнее и раздавят его, точно яичную скорлупу, — ни того, что предотвратить это практически невозможно.　

— Я не хотел, чтобы кто-нибудь на корабле узнал об этом, — откровенно сознался он. — Чем меньше знающих, тем больше порядка.　

И вот тут коммунисты — а это были не только офицеры, но и матросы, старшины — впервые не согласились со своим командиром. Кашеварову пришлось выслушать горькие, хотя и вежливо высказанные упреки. Моряки говорили о том, что у старшего лейтенанта нет никаких оснований подозревать их в трусости; что судьба корабля так же небезразлична любому на «Богатыре», как Кашеварову; о том, что не таковский народ у них, чтоб дрогнуть в час испытаний…　

Пять дней прошло после этого.　

Коммунисты не зря говорили, что обеспечат порядок, чего бы это ни стоило. Служба на «Богатыре» шла так, будто все было не за сотни миль от базы, близ пустынного берега, а где-нибудь у стенки, на виду у большого портового города. В положенные часы менялись вахтенные, в положенные часы