Читать книгу - "Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий"

вы, скажет, какие же это цветы? Это же метелка, веник, а никак не цветы!　

Но Артемьев не удивился. Он радостно засмеялся и воскликнул:　

— Багульник!..　

Еще с далеких-далеких детских лет он помнил: нужно поставить эти голые прутики в воду, и на утро произойдет чудо. Все они сверху донизу покроются фиолетовыми, нежными цветками — нет, даже не фиолетовыми, а скорее сиреневыми с красной подпалинкой, и даже не сиреневыми, а именно — багульниковыми — точнее все равно не скажешь.　

— Ведь так, да? — спросил он. Но девушка отрицательно качнула головой.　

— Это сложный гибрид, — сказал она. — Сначала шиповник, знаете — обыкновенный таежный шиповник? Сначала мы его скрестили с магнолией, а уж потом этот новый сорт — с багульником… На нашей опытной станции никогда не бывали?..

Гибрид? Да-да, и это Артемьеву тоже с удивительной остротой напомнило детство. Как раз в тот год, весною, когда отец ушел с корабля в запас и они собирались переезжать к нему на родину, в Калугу, отец все твердил, как-то нервно посмеиваясь:　

— Вот переедем, буду разводить цветы. Новые, гибридные… Ты, Бориска, дитя неразумное, тебе объясняй не объясняй — все равно не поймешь, что это за волшебная сила такая — гибридизация.　

И ерошил сыну волосы.　

А Борис не возражал. Его действительно не интересовали никакие гибриды, но со всей своей неистовой мальчишеской силой он был влюблен в отца. Каждое отцовское слово, каждый жест, даже самый запах отцовского кителя — все было щемяще дорого мальчику, все вызывало в нем прилив застенчивой нежности.　

— Ага, пап, — согласно говорил он. — Будем разводить цветы. Гибридные.　

В последних числах мая они уехали из города. И он, может, не вспомнил бы об этом, не подумал, если б не тоненький букетик багульника, разом возвративший его в детство.　

Он поблагодарил девушку и медленно зашагал по улице, ведущей к морю. Впрочем, это не совсем верное выражение: улица, ведущая к морю. Это в пору его. Борисова, детства выходы к морю были здесь, в городе, до обидного немногочисленны. А сейчас от центральной площади, от цилиндрообразного здания Института космонавтики улицы лучами сбегали вниз, и по какой из них ни пойди, все равно выйдешь к набережной, опоясывающей и бухту, где покачивались у пирсов красавцы — океанские лайнеры и огромный залив.　

В шумном, веселом, пестром людском потоке, кажется, один он, Борис, каким-то образом ухитрялся идти медленно, словно на прогулке. Он шел, с наслаждением вдыхая сложные запахи еще не видимого, но уже близкого моря, и думал о том, что ведь много людям удалось узнать и понять за эти годы: и тайну земного притяжения, и законы движения космических частиц; а самого простого — природы обыкновенной человеческой радости, вызванной возвратом в родные места — люди объяснить еще не сумели.　

Ну и в самом деле, казалось бы, что ему до этого города, до его спрямленных улиц? Ну, спрямили и спрямили, очень хорошо. И вот эта затея с видовыми площадками на скалистых вершинах… А он глядит на все и радуется, по-мальчишески открыто радуется, будто ему не одну какую-то неделю до старта, а долгие годы предстоит прожить здесь.　

А хорошо там, наверное, на сопках? Борис остановился, в задумчивости покусывая губу, потом решительным шагом возвратился к киоску на углу. Девушка словно бы и не удивилась его возвращению, она лишь опустила ресницы и из-под них внимательно, с выжиданием глядела на Бориса.　

— Слушайте, — замирая от собственной храбрости, спросил он. — Слушайте, девушка, как вас зовут?　

— Катя… А что?　

— Вы свой киоск в шесть закрываете, да?　

— Д-да, а что?　

Но Борис теперь уже знал, что эта веселая решимость не покинет его. Вот такое же или во всяком случае похожее на это чувство бывает в минуты перед стартом ракеты.　

— Я вот что хочу предложить. Давайте после этого… ну после того, как вы освободитесь, побродим немного? Вы мне покажете город?　

Девушка подняла глаза, с веселым любопытством посмотрела на него, потом снова опустила ресницы. И ничего не ответила: ни да, ни нет.　

— А вас… как зовут? — тихо спросила она.　

— Меня? Бориской. Ох, простите. Позвольте представиться: Борис Артемьев, летчик-космонавт.　

Вот что ты делаешь с людьми, весна!　

Еще совсем недавно он был просто приезжим человеком, волею судеб оказавшимся в городе, где когда-то прошло его детство. А сейчас, глядите-ка, шагает счастливейший товарищ, и улыбка у него — во все юное, веснушчатое лицо.　

Он поглядывает на часы: ого, до шести еще целая вечность! А тетя Шура там хлопочет, достает пироги из духовки. Забавно она его утром предупреждала: смотри, к обеду не опаздывай, космонавты небось тоже не против пирогов с рыбой? И все повторяла, что будет ждать его к пяти, а потом не утерпела — повела на кухню похвастать: ты только взгляни, Боренька, это ж чудо, а не духовка! Полторы минуты — и пирог готов. Ни дыма тебе, ни копоти…　

И добавляла значительно, так, будто это она сама придумала такую духовку:　

— Ультразвук!　

Его заинтересовала конструкция, и он присел на корточки, сосредоточенно хмуря брови. А тетя Шура поглядывала на него и все вздыхала:　

— Отец! Вылитый отец…　

И все-таки он опоздает к обеду, к пирогам с нежнейшей рыбой-тунцом. Опоздает, и виною всему вот эта шумная, веселая, разноголосая весна.　

2

Улица привела его к морю.　

Да, Артемьев сразу узнал этот берег и почувствовал, как в горле у него возник какой-то непроглатываемый комок. Ну, конечно же: Спортивная гавань! Сколько дней, сколько мальчишеских дней проведено здесь на песке, животом кверху, или в воде, среди вздыбленных теплых волн, или на камнях вон той отмели, с куцей самодельной удочкой, или на шверботе, под наклонившимся к воде парусом. Сколько счастливых часов проведено здесь!　

Только тогда, в дни Борисова детства, тут, на берегу, возвышалось странное, нелепое, густо выбеленное известкой каменное сооружение — трибуны стадиона, закрывавшие вид на море. А сейчас их заменили легкие, открытые конструкции из бамбука и стали, особенно красиво вырисовывавшиеся среди зелени.　

А вот этого здания из стекла и керамики на сопке, над самым морем, совсем не было: интересно, что там? Какой-нибудь музей, не иначе. И этого аквариума — прямо в ковше, посредине подковообразной бухты, не было и вот этих веселых каскадов, под которыми летом, наверное, плещутся малыши, еще не умеющие плавать, тоже не было.　

Борис отыскал взглядом скамейку. Сел, положил подбородок на ладони и стал слушать знакомый, все такой же ровный, размеренный, чуть глуховатый