Читать книгу - "Маяк на улице Рамбла - Льюк Оливерас"

– Итак, подведем итоги, мальчик мой… О чем нужно помнить в первую очередь, когда приступаешь к портрету?

– Быть открытым к новому и впитывать все, как губка…

– И…?

– Не бояться ошибиться.

– Прекрасно! Ты приобретешь нужный опыт, когда сделаешь сотни портретов. Помни, что это бесконечный процесс, и не торопись достичь совершенства, ибо его не существует.

– Смогу ли я однажды рисовать так же хорошо, как вы, учитель?

– И даже лучше! Тренируй наблюдательность, умение переосмысливать то, что находится у тебя перед глазами, и незаметно для себя самого ты постигнешь все тайны рисунка. Именно так делали величайшие художники в истории.

Льюисет пытался сосредоточиться на том, что говорил ему Муша. Его слова были понятны, но мальчик порой не поспевал за учителем. Стать таким же великим, как этот уроженец Праги, казалось ему утопией, а успех виделся чем-то бесконечно далеким.

Художник положил карандаш и сделал предложение, от которого было невозможно отказаться:

– Давай-ка попрактикуемся. Я подойду вон к тому чистильщику обуви, который стоит рядом с фонтаном Каналетас. Видишь его?

– Да, сеньор.

– Хорошо. Пока он будет чистить мне ботинки, ты нас нарисуешь. Мне не важно, каким будет портрет, главное – улови дух сцены. Знаю, это непросто, но я уверен, ты справишься.

Льюисет глубоко вздохнул. Это было первое серьезное испытание, и он не хотел разочаровать своего наставника.

Муша затушил сигарету, встал и не спеша подошел к фонтану, находившемуся в нескольких метрах от киоска. Поторговавшись с мужчиной о цене, он поставил правую ногу на чемоданчик чистильщика и принялся наблюдать за окружающими, чтобы облегчить работу юному художнику над эскизом.

Льюисет торопился, чтобы не упустить ни одной детали, и открыл альбом, который его учитель оставил на барной стойке. Он ласково провел пальцем по угольному карандашу и начал набрасывать основные контуры сцены. Атилио, с любопытством следивший за ним, подошел поближе, чтобы посмотреть на мальчика в деле. Наблюдать за тем, как маленький Рос совершенствуется с каждым днем, доставляло ему огромное удовольствие.

– Матерь Божья, малыш… Да ты и правда очень хорош.

– Атилио, не отвлекайте меня! Наблюдение – та еще работенка! – воскликнул взволнованный Льюисет.

С трудом сдерживая смех, управляющий киоском отошел, чтобы не расстраивать мальчика.

– Пожалуйста, не тревожьтесь, ваше величество…

Поддразнивая его по-детски беззлобно, мальчик в ответ показал ему язык.

Не теряя ни секунды, юный художник создавал набросок, воспроизводя увиденное с величайшей точностью. «Даже одного человека сложно рисовать, а тут их двое – титанический труд!» – думал Льюисет, усердно работая.

Упражнение длилось несколько минут, пока Муша наконец не расплатился за услугу и не вернулся к барной стойке киоска.

– Атилио, будьте добры, сварите мне еще кофе…

– Сию секунду!

– Итак, мальчик. Показывай, что у тебя получилось.

В течение нескольких секунд пражский маэстро разглядывал портрет с выражением искреннего удивления. Наличие врожденного дара у Льюисета было столь же очевидно, сколь и любовь самого художника к богемной жизни. При достаточной практике мальчик смог бы зарабатывать себе на жизнь в качестве портретиста.

Не говоря ни слова, Муша вырвал рисунок из альбома и направился к чистильщику обуви, чтобы подарить ему портрет. Художник указал рукой в сторону маленького Роса, а чистильщик поднял руку в знак приветствия, и Льюисет почувствовал себя сбитым с толку. «Почему он постоянно раздает наши рисунки?» – спрашивал он самого себя.

Вернувшись, учитель закрыл альбом и внимательно посмотрел на своего ученика.

– Итак, какой урок ты извлек из произошедшего?

– Что мы раздаем наши портреты направо и налево! А я хотел показать его родителям, чтобы они видели, чего я уже достиг.

– Тебя только это беспокоит?

– Я просто не понимаю, зачем вы это сделали…

На лице Муши читалась ирония. Он допил кофе и вернулся к своим аргументам:

– Что ж, мальчик, посмотрим… Не забывай, что мы пишем портреты из простого удовольствия – уловить суть другого человека. Поэтому акт дарения рисунков – это честный и человечный жест. Если тебе не нужно зарабатывать этим на жизнь, почему бы просто не дарить свое творчество другим?

Льюисет задумался над словами своего учителя, наблюдая за тем, как Атилио смотрит на него с пониманием. По правде говоря, доводы Муши были совершенно логичны, пусть даже мальчик и злился на него за то, что тот лишил его возможности показать портрет семье. Ему так хотелось, чтобы им гордились.

После недолгих раздумий мальчик перестал дуться.

– Вы правы, учитель… Простите меня.

– Ничего страшного, малыш. Мы все через это проходим – со своими работами расставаться непросто. А теперь скажи, чему тебя научил этот опыт рисования в альбоме?

Немного приободрившись, Льюисет приготовился удивить своего учителя. Он хотел доказать ему, что не просто внимательно слушал, но и впитывал каждый его урок, каждое слово.

– Что блокнот – это мой мир, а значит, я не должен бояться ошибиться или испачкать его.

– Потому что…

– Потому что на ошибках учатся, и мне нужно постараться рисовать смело, без всякого страха.

– Именно! – воскликнул уроженец Праги, повеселев.

Атилио горячо аплодировал достижениям Льюисета.

– Атилио! Прекратите! Стыдно-то как!

– Да, ваша светлость! – воскликнул управляющий, чем вызвал улыбку у нескольких посетителей, которые подслушивали их разговор.

Муша взглянул на свои карманные часы и увидел, что до конца занятия осталось всего пара минут.

– На сегодня все. Дон Рамон заберет мальчика? – спросил художник у Атилио.

– Да, Адриен. Не беспокойся.

– Тогда я вас оставлю, у меня есть еще кое-какие дела. Завтра буду ждать тебя в это же время, маленький Боттичелли…

Муша собрал свои пожитки и неспешно покинул киоск. Он двигался с присущей ему элегантностью, позволяя себе раствориться в Рамбле, которая представляла собой нечто цельное и неделимое.

Соседи, рабочие, случайные прохожие и блуждающие души населяли пространство, которое с полным правом можно было назвать Вавилоном первых десятилетий нового столетия, частицей мира, которую Льюисет незаметно для себя впитывал с самого детства. Эта длинная улица таила в себе вековую мудрость и обладала властью навечно приковывать к себе судьбы тех, кто на ней жил.

Любой, кто рождался на Рамбле, рано или поздно возвращался, чтобы встретить там свои последние дни. Связь с этой городской артерией была неподвластна времени – ее окутывала тайна, в ней было нечто сверхъестественное.

11

В зловонном переулке, ведущем к заднему входу старого ночного заведения на проспекте Параллель, мужчина с наслаждением докуривал сигарету. Тучный, с сальной красноватой кожей и жалкими клочками неухоженных волос по бокам головы, он ждал у выбитой двери, изъеденной ржавчиной от испарений местной текстильной промышленности.

Легкой походкой, перепрыгивая через бесчисленные лужи мочи и воды, застоявшейся на