Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

– Vaut mieux tard que jamais[106], – сказала мадам Жаклин. – Мальчики, я приготовлю коктейль.

– Недавно в одном городке, в Калифорнии, – медленно сказал Фрэнк, словно думая вслух, – я видел, как дети играли с ручной белкой – угощали ее мороженым и всякие такие штуки…

– О, бедное животное, – сочувственно сказала мадам Жаклин, доставая бутылки.

– И я вдруг представил себе – совершенно ясно, словно увидел, – как вот в такое же солнечное утро к этому городу и к этим детям приближается где-то в стратосфере чужой атомоносец. Ведь это моя страна, поймите!

– Вы что же, думаете, что дети играют только в американских городах? – усмехнулся Делонг. – И что только американцы способны тревожиться о их будущем? А русские, по-вашему, не могут представить себе, как к их детям приближается наш В-52? Это круг страха и реакции на страх, проклятый заколдованный круг, и лучше вырваться из него, пока не поздно. Если случится худшее, если начнется война – вы так или иначе будете защищать свою страну, никто в этом не сомневается. Но участвовать в коллективном безумии…

Он не договорил и покачал головой. Мадам Жаклин подкатила столик с напитками и снова уселась рядом с мужем.

– Хватит мрачных разговоров, – сказала она. – Я хочу напиться! А вам совет, мой мальчик, – плюньте на все и уезжайте в Аргентину. Зачем вам Канада? Как нам понравилась Аргентина! Помнишь, Этьен? Выпьем, мальчики. За то, чтобы не было войны!

Они выпили.

– Вообще-то, это мысль, – сказал Делонг, доставая свою трубку. – В самом деле, Канада… В Канаде, конечно, есть авиационная промышленность, но там достаточно и своих инженеров. Тогда как менее индустриальная страна… Там всегда больше возможностей. На вашем месте, сынок, я бы над этим подумал…

Вернувшись домой уже за полночь, Фрэнк достал оба письма. Одно было проштемпелевано первым июля, второе – двенадцатым. Он вскрыл первое.

«Дорогой Фрэнк, я давно вам не писала, так как ждала, что вы сообщите о своем месте работы. Неужели ничего не нашли? Удивительно, что в такой стране, как Соединенные Штаты, инженеру трудно устроиться, и еще с такой нужной специальностью. Вы не думаете, что это может быть связано с вашей пресс-конференцией?

Поздравляю вас с Четвертым июля. Вы знаете, у нас ведь тоже праздник почти одновременно – Девятое июля. Правда, это называется День флага, но все равно это тоже праздник Независимости. И удивительно – во Франции тоже праздник, четырнадцатого. Какое совпадение, правда? Июль – это просто сплошной месяц Независимости.

Надо сказать, он у нас довольно неуютный – очень холодно, все время туман и дожди. Я страшно мерзну. Очень довольна своей работой, хотя она, конечно, несколько своеобразна и я не сразу к ней привыкла. Мы все время имеем дело со всякими случаями нарушений трудового законодательства – то кого-то незаконно уволили, то где-то снизили расценки. Но это, конечно, гораздо интереснее, чем, например, прошлая моя работа – в позапрошлом году.

Я очень боялась, как сложатся мои отношения с рабочими – я ведь их совершенно до сих пор не знала. Представьте, все оказалось гораздо проще, чем я думала. В профсоюзе принято называть друг друга не „сеньор“, а „компаньеро“ – это имеет несколько иной оттенок, чем слово „товарищ“, но смысл почти тот же. Так вот, меня теперь тоже все называют „компаньера Альварадо“, а те, кто бывает у нас часто, – делегаты с фабрик, например, – просто „компаньера Беатрис“. Вы не можете себе представить, как приятно это слышать. Может быть, я покажусь вам сентиментальной девчонкой?

Папа получил кафедру, однако с правительством у него опять отношения очень натянутые. Недавно он должен был выступать с публичным докладом – не в университете, – и полиция за час до начала закрыла зал под предлогом плохой вентиляции помещения.

Ну, я кончаю пока, сейчас уже поздний вечер, и я страшно устала сегодня на работе. Буду с нетерпением ждать от вас хороших известий. От всей души желаю вам хорошо устроиться! Привет и те же пожелания от папы. Он говорит, что вы должны гордиться тем, что сделали.

Ваш друг Дора Б. Альварадо».

Фрэнк долго сидел с письмом в руках, не прикасаясь ко второму. А что, если и в самом деле в Аргентину? Делонг сказал, что если бы возникли трудности с получением паспорта, то он мог бы использовать связи своей сестры в Госдепартаменте, а она сама работает в консульстве в Байресе и может ускорить получение аргентинской визы. Впрочем, аргентинскую визу вообще получить нетрудно… Собственно, почему бы и нет?..

По крайней мере, он смог бы хоть изредка видеть Трикси. Судя по письмам, она действительно не сердится на него. Почему бы им не быть просто друзьями? А там, со временем, все еще может и измениться… Впрочем, об этом думать не нужно. Но просто видеть ее, иметь возможность встречаться…

Он вздохнул и взял второй конверт.

«Фрэнк, дорогой, я только что получила ваше письмо с этой ужасной припиской – просто не могу поверить, что это действительно могло с вами случиться. Я говорила с папой и позвонила своему шефу доктору Ретондаро; папа считает, что вам следует обратиться к адвокату, но Пико сказал, что это бесполезно. Я просто потеряла голову. Что вы уже предприняли? И можно ли вообще что-нибудь предпринимать в подобных случаях?

Я бесконечно тронута вашей последней фразой. Я ее не заслужила, но мне она принесла большую радость – и боль за вас, потому что я поняла из нее, как вам сейчас трудно. Иначе вы никогда бы такого не написали.

Я отдала бы все, чтобы действительно иметь возможность хоть чем-то вам помочь и искупить хотя бы часть своей огромной вины.

Ваш искренний друг Б».

Эти зимние месяцы Беатрис находилась в каком-то странном, совершенно новом для нее состоянии. Она знала из биологии, что клетки человеческого тела все время обновляются, каждую минуту отмирают одни и на их месте зарождаются новые; нечто подобное, казалось ей, происходило сейчас и в ее душе.

Даже со своей всегдашней склонностью к самоанализу и пристальному наблюдению за своим внутренним миром Беатрис все равно не могла бы еще определить сути и смысла происходящих в ней перемен, но эти перемены совершались, точно в ее душе шла все время какая-то напряженная работа, наполняя ее радостным чувством освобождения от старого и тревожным ожиданием неизвестного еще нового.

Вспоминая себя в еще недавнем прошлом, Беатрис словно наблюдала со стороны за кем-то чужим. И даже ее собственные поступки, воспоминание о которых в ином состоянии могло бы довести ее до безумия, уже почти не вызывали в ней боли. Это действительно были уже чьи-то поступки – они могли вызывать чувство гадливости, но не больше.