Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

Впервые за долгое-долгое время Беатрис освободилась от чувства одиночества. Началось это там, в Сьюдад-Трухильо, где она чуть ли не в первый раз с детских лет нашла общий язык с отцом и почувствовала в нем друга. Потом – как ни странно, – этому очень способствовала работа. Странно, потому что Беатрис не думала вначале, что это сможет иметь для нее такое значение. Здесь она встретилась с совершенно новым для нее миром – с миром, где не было места одиночеству хотя бы потому, что уверенность в помощи друга и готовность помочь самому были как хлеб необходимы для живущих в нем людей.

Беатрис ничуть не рисовалась, когда писала Фрэнку о том, как приятно ей слышать обращение «компаньера». Она даже не написала всего; боясь показаться и в самом деле «сентиментальной девчонкой», она умолчала об одном случае, когда она расплакалась после того, как трое пожилых рабочих с «Текстиль Оэсте» принесли ей маленький букетик цветов в благодарность за помощь в деле, которое профсоюзу удалось выиграть у дирекции фабрики. В первый раз в жизни она чувствовала, что может приносить кому-то хоть крошечную пользу.

Едва ли не главный смысл происходящей в ней перемены заключался в том, что после истории с Геймом Беатрис увидела вдруг с потрясающей ясностью всю никчемность своих прежних представлений о счастье. Никогда не бывшая эгоисткой в прямом, грубом смысле этого слова, она все же не могла раньше представить себе счастья без того, чтобы именно это счастье полностью и безоговорочно соответствовало ее собственным вкусам, привычкам и стремлениям. В детстве, переживая в конвенте период религиозной экзальтированности, Беатрис мечтала даже о том, чтобы стать монахиней и ухаживать за прокаженными, и тогда эта перспектива действительно казалась ей высшим счастьем, но все равно – это было счастье, которое приносило бы чувство удовлетворения прежде всего ей самой.

Очевидно, не случайной оказалась та легкость, с какой она мгновенно забыла Фрэнка, едва увидев Джерри Бюиссонье; очевидно, не случайной оказалась ее связь с Геймом. В обоих случаях, какими бы разными, какими бы бесконечно далекими друг от друга они ни были, главную роль сыграла ее глубочайшая, подсознательная убежденность в том, что она – Беатрис Альварадо – вольна поступать так, как ей хочется в данный момент, и что любой поступок является для нее позволительным: «Si libet – licet!»[107]

Теперь она начинала понимать, что счастье заключается в чем-то совершенно другом. Сам смысл понятия «счастье» становился для Беатрис принципиально иным, словно приобретал новый, неизвестный ей ранее подтекст.

Приносить кому-то пользу? Об этом, казалось бы, она думала и раньше. Разве, мечтая о лепрозории, она не стремилась приносить пользу несчастным прокаженным? Но, очевидно, то была бы какая-то другая «польза» – прежде всего приятная для нее самой и уже во вторую очередь нужная тем, на кого она была бы направлена. Здесь была какая-то тончайшая, трудноуловимая фальшь, которую Беатрис не смогла бы еще сформулировать, но уже начинала чувствовать. В свете ее прежних представлений о счастье не было, пожалуй, принципиальной разницы между тем, чтобы посвятить себя служению людям или отдаться понравившемуся мужчине. В том и другом случае на первом месте стояло бы ее желание поступить именно так, как захотелось в данный момент.

В этом Беатрис еще не совсем разобралась. Ей было ясно, что нельзя пытаться строить жизнь на прежних ее представлениях о ней, но новых еще не было, они только-только брезжили, как утренняя заря в тумане.

Последнее письмо Фрэнка наполнило ее смятением. Пожалуй, только сейчас, прочитав наспех нацарапанные слова приписки, она в полной мере оценила непоколебимую верность этого человека – верность, на которую она сама ответила изменой и бессердечием. Она упрекала себя не за то, что ее любовь не выдержала встречи с Джерри Бюиссонье; там она все равно ничего не могла бы с собой поделать, это был удар молнии, амок. Но потом, потом!

Ведь она действительно забыла Джерри. Может быть, не то что забыла, а просто эта мгновенная любовь превратилась в какое-то бесконечно далекое воспоминание, настолько далекое, что оно даже не смогло защитить ее от Гейма. Конечно, тогда в Брюсселе она была еще больна и действительно не могла ответить на чувства Фрэнка, но хотя бы понять их, оценить их ничем непоколебимую твердость, их самоотверженность! Ведь Фрэнк уже понимал тогда, что она его не любит, и вряд ли мог на что-нибудь надеяться, и все же он пришел к ней, чтобы помочь по-братски, по-товарищески, а она ответила оскорблением.

И сейчас она все еще была ему нужна – она, не заслуживающая и сотой доли такой любви…

Однажды утром, когда она пришла на работу с опозданием, ей сказали, что ее дожидается посетитель – новый делегат с «Альпаргатас», которому нужно оформить полномочия.

– Пожалуйста, извините, – сказала Беатрис виноватым тоном, входя в свою комнатку. – Меня задержал транспорт.

Человек, сидящий у ее стола, обернулся, и Беатрис удивленно подняла брови – его лицо показалось ей знакомым. Пожилой, с коротко подстриженными усами – неужели это тот самый садовник? По выражению лица посетителя она увидела, что тот тоже ее узнал.

– Ничего, компаньера, – сказал он, – я поболтал пока с доктором Ретондаро. Вы давно тут работаете?

– Четыре месяца, – сказала Беатрис, торопливо разбирая обычное нагромождение бумаг на своем столе.

– Значит, я не здесь вас встречал, – сказал делегат. – Но где-то видел, это точно.

Беатрис подняла голову, взглянув на него еще раз.

– Мне тоже показалось, – сказала она, поколебавшись. – Вы не работали на одной кинте за Мороном, два года назад?

– Ну конечно! – воскликнул тот. – Вы приезжали, когда улетел сеньор Бюиссонье?

Беатрис молча кивнула.

– Вас нужно оформить? – спросила она.

– Да, по всем правилам. – Новый делегат передал ей документы. – Так это вы, – сказал он, глядя на нее с любопытством. – Как странно…

Беатрис вставила в машинку лист бумаги.

– Почему странно? – спросила она, пожав плечами.

– Да так, – сказал посетитель. – Тогда вы не показались мне девушкой, которая может работать в синдикате.

– Тогда я и не работала, сеньор… – она бросила взгляд на лежащие перед нею документы, – сеньор Хуарес.

Через несколько минут – она уже кончала оформление полномочий – вошел Пико, по обыкновению с дымящейся сигаретой и пачкой бумаг в руке.

– Еще одно такое опоздание, – сказал он свирепым тоном, бросив бумаги перед Беатрис, – и вы будете уволены без идемнизации, уважаемая компаньера. Уяснили?

– Уяснила, уважаемый доктор. Ты знаешь, оказывается, мы с компаньеро Хуаресом почти знакомы.

– Где это ты могла познакомиться? – недоверчиво спросил Пико.

– Ну да, компаньеро работал у покойного мужа доньи Элены…

– А вы ее знаете? – удивленно спросил Хуарес у Пико. – Донью Элену?

– Знаю, конечно.

– Где она сейчас? Что с ней? Я пытался ее