Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

вернуться из свадебного путешествия, как явишься ты и станешь выклянчивать на недельку мою жену. И самое ужасное – это то, что я ведь ее тебе отдам, будь ты проклят!

– Зачем мне твоя жена? – сказал Фрэнк. – Можешь жениться на здоровье, никто ее у тебя не заберет. А вот деньги я заберу.

– Побойся Господа Бога, Фрэнки, – сказал Рой. – Сколько?

– Все, – сказал Фрэнк. – Ничего не поделаешь, старик. Ты ведь каждую неделю будешь по-прежнему получать свою сотню монет, так что тебе ничто не грозит. А у меня ты сам знаешь, какое теперь положение. Так что не жмись, мистер Шейлок.

– А кто виноват в этом твоем «положении»! – заорал Рой. – Я ведь тебя, дурака, предупреждал!

– Ладно, ты мне лучше скажи, на какую сумму я могу рассчитывать.

– На одну тысячу. Понял? Тысяча, и ни цента больше.

– Полторы, – твердо сказал Фрэнк.

– Да откуда у меня полторы тысячи!

– Найдешь, найдешь. В крайнем случае доложишь сто долларов из ближайшей получки, я поверю тебе в долг.

Баттерстон сделался вдруг серьезным:

– Послушай, а ты действительно решил уходить?

– Ничего я не решал, и мне здесь нравится. Вся беда в том, что в среду или четверг я буду торжественно выведен к главным воротам, где мне сообщат определенную начальную скорость посредством пинка в предназначенную для этого часть тела. Ну а если мне из снобизма захочется вдруг сохранить свой зад в неприкосновенности, то придется уходить самому, не дожидаясь начала вышеописанной церемонии.

– Я понимаю. Нет, все-таки глупость ты затеял, старик. Никому ты этим ничего не докажешь, а неприятностями обеспечишь себя на несколько лет вперед, это уж гарантировано.

– Так мрачно я не смотрю, но дело не в этом. Просто я не могу иначе, понимаешь ты или нет? – Фрэнк вдруг вспылил: какого черта, в самом деле, все как сговорились сегодня! – Как будто у меня есть какой-то другой выход! Наверное, если бы он был, я бы не начинал этой истории! Какого черта вы все стараетесь размалевать меня каким-то Галахадом, я вовсе не Галахад, а просто меня загнали в угол, вот я и защищаюсь. Нашли героизм!

Вечером, перебирая обычную кучу писем, он нашел одно заграничное – от Беатрис. «Вашу телеграмму переслали сюда из Буэнос-Айреса, – писала она, – поэтому я и не ответила на нее сразу. Я ничего не поняла, даже когда прочитала тот номер „Коллирса“, после того как отправила вам ответную телеграмму. Мне было очень приятно увидеть ваши фото и прочитать о Вас такую большую статью. Но почему вы написали: „Ничему не верьте“? Чему я не должна верить – тому, что вас посылают в Европу? И почему я должна „думать плохо“ о вас? Фрэнк, поверьте – я никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу думать о вас ничего, кроме самого хорошего…»

Дочитав до этого места, Фрэнк отложил письмо и, вскочив, прошелся по комнате, натыкаясь на мебель. Трикси даже подчеркнула эти слова! «Никогда и ни при каких обстоятельствах – ничего, кроме самого хорошего». И это после того, что он тогда в Брюсселе обошелся с ней как скотина, как самая последняя пьяная скотина…

Побегав, он уселся и дочитал письмо до конца. Странно, Трикси ничем не объяснила свой неожиданный переезд в Сьюдад-Трухильо, написала только, что живет здесь уже третью неделю, но чувствует себя очень плохо и что ей ничто здесь не нравится: диктатура еще хуже, чем была в Аргентине во времена Перона, хотя здешний диктатор официально всего лишь брат президента, а титулов у него хватило бы на десять человек – он и главнокомандующий (в чине генералиссимуса), и «доктор гонорис кауза», и Первый учитель, и Благодетель отчизны, и многое другое. «Вчера я узнала, что какой-то профессор Галиндес (кажется, испанский республиканец, эмигрант) написал о генералиссимусе разоблачающую книгу и представил ее как диссертацию на соискание докторской степени в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Воображаю, какое здесь будет негодование во всех газетах! Вы понимаете, конечно, что все это я пишу так свободно лишь потому, что – как дочь посланника – пользуюсь правом дипломатической неприкосновенности. И мне совершенно все равно, прочитают ли мое письмо здешние шпионы, которыми тут все кишит. По крайней мере, будут знать, что я думаю об их стране…»

«При чем же тут страна?» – подумал Фрэнк, складывая письмо. В политике Трикси совершенно не разбирается, вот и в статье Альтвангера ровно ничего не увидела…

Он ей все это растолкует, но только не сейчас. Он напишет ей во вторник, после пресс-конференции. Заодно расскажет и об этом событии, хотя, пожалуй, Трикси раньше узнает о нем из газет. Письмо идет дня три-четыре – да, конечно, она все узнает раньше…

Во вторник, в четверть одиннадцатого, Фрэнк сидел со своим пресс-агентом в номере отеля «Плаза» и терпеливо выслушивал последние инструкции.

– Главное – воздержитесь от каких бы то ни было заявлений политического характера, – говорил Тед Рили. – Вы меня поняли?

– Не совсем, – признался Фрэнк. – Насколько я понимаю, сам вопрос, вокруг которого все это завертелось, носит сугубо политический характер. Что же мне тогда говорить?

– Что угодно, кроме высказываний, которые могут быть истолкованы как критика нашей внешней политики. Именно потому, что ваше дело так тесно с нею связано, я вас и предостерегаю. Вы должны говорить о мотивах, побудивших вас отказаться от предложения фирмы. Но не о тех факторах, которые сделали возможным такое предложение. Понимаете, Хартфилд?

– Понимаю, – медленно сказал Фрэнк. – Но не совсем уверен, что это лучший путь. Мне кажется, что…

– Хартфилд, поймите, – быстро перебил Рили, взглянув на часы, – у нас нет времени начинать дискуссию. Я верю, что вы знающий инженер, иначе вас не посылали бы за океан, но в остальных вопросах вы – ребенок. Вам придется либо следовать моим советам, либо вообще отказаться от них и действовать на свой риск. А для этого прежде всего нужно быть искусным дипломатом. Вы чувствуете себя таковым?

– Нет, черт возьми, – сказал Фрэнк. – Но поймите и вы, Рили, мне просто не было смысла затевать всю эту историю, если я не собирался говорить откровенно.

– Правильно, хитрить с нашим братом я вам не советую. Но есть разные степени откровенности, верно? Так вот, соблюдайте чувство меры, иначе зарветесь и наговорите черт знает чего. Вы можете наговорить такого, что ни одна газета не напечатает ни строчки из сказанного вами. А какой смысл тогда говорить?

– Да, с этим я согласен, – подумав, сказал Фрэнк.

– Наконец-то! Ну, выпейте стаканчик для храбрости, и идемте, нас уже ждут.

– Нет, выпью потом, – улыбнулся Фрэнк, вставая.

Когда они вошли в комнату, где ждали журналисты, Фрэнк почувствовал мгновенный приступ паники. Десятки чужих любопытных взглядов и нацеленных прямо на него объективов вызвали желание сбежать, но он овладел собой,