Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

полудницу злюсь. Я в бешенстве от поведения Воланда. Он пытается меня принудить, а сам бросил. Еще больше я ненавижу богов, которые проклинают тех, кто умирает насильственной смертью, словно ужасная смерть – недостаточное наказание.

Больше всего я в ярости на себя – за то, что оказалась здесь.

Я могу лучше.

Песня полудницы умолкла. Наступила тишина. Даже ветер не шелестит пшеницей. Тварь смотрит в небо, подняв руки, словно возносит хвалу Дажьбогу.

Когда она опускает их, то целится мне в лицо. Пальцы согнуты, чтобы вонзиться в плоть. Игры кончились.

Я хватаю с земли толстый гвоздь и всаживаю его в глаз нечисти.

Глава 41

Тишина

Этот визг – самое ужасное. Нечисть бьется в судорогах и падает, а я, стиснув зубы, со стоном поднимаюсь на колени. Левая рука бесполезна, поэтому я лихорадочно шарю правой. Тварь ничего не замечает и продолжает кататься по земле. Ее крик становится все пронзительнее.

Наконец я нахожу еще один гвоздь. А потом – молоток.

Перед глазами пляшут черные пятна, я часто моргаю, но не помогает. Глубоко дышу, пытаясь вдохнуть хоть немного силы в свое шаткое тело. Меня так сильно трясет, что молоток выпадает из руки. Он слишком тяжелый.

Я тупо смотрю на него.

Верно. Не могу пользоваться молотком и гвоздем одной рукой.

Я сжимаю гвоздь и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Мир вокруг качается, я сгибаюсь, делаю глубокие, успокаивающие вдохи.

Нельзя потерять сознание сейчас. Нужно продолжать.

Мгновение спустя я стою достаточно ровно, чтобы пройти несколько шагов до полудницы. Падаю на колени рядом с бьющейся, визжащей нечистью и, когда она переворачивается на живот, забираюсь сверху.

Она замирает, чувствуя меня на себе. Из ее горла вырывается жалобный скулеж.

– Не двигайся, и боль прекратится, – лгу я. Голос такой хриплый, что едва ли громче шепота.

Но полудница слышит меня. Когда я хватаю ее правую руку и вытаскиваю из-под ее груди, тварь не сопротивляется, только скулеж становится более громким и словно умоляющим. Полудница не двигается, когда я кладу ее ладонь плашмя на сухую землю, между стеблями пшеницы.

Когда я приставляю острие гвоздя к центру ее ладони, она замолкает.

Я надавливаю правой рукой, вкладывая всю свою силу. Гвоздь проходит сквозь ладонь полудницы и вонзается в землю. Тварь кричит так громко, что у меня закладывает уши. Гвоздь прошел сквозь сухой, рыхлый слой и вошел в плотный – и продолжает идти. Я давлю и давлю, вкладывая все силы, пока гвоздь не уходит по самую шляпку.

Полудница визжит и борется со мной, но не пытается вырвать руку. Думаю, боль слишком сильна.

Она в ловушке. Я победила.

Я издаю вздох облегчения и сажусь полуднице на спину, облизывая сухие губы. Агония прокатывается по левой стороне, черные пятна застилают зрение, но я знаю: это еще не конец.

Дажьбог высоко в небе. До ночи еще несколько часов.

– А теперь ждем, – говорю я полуднице.

Она тихо скулит, как раненое животное, лежит, побежденная, под моим весом.

Интересно, куда укатилась фляга. В горле пересохло, тело слабое, шляпа пропала. Я умираю от жажды. Мысль о том, чтобы просидеть здесь еще несколько часов, без тени и воды, мучительна.

Но я не могу пойти домой или даже отойти. Один гвоздь не удержит полудницу, если я уйду. Я чуть не умерла, ради Перуна. И доведу дело до конца.

И все же сидеть в безжалостно палящем поле без шляпы и воды – невероятное безрассудство. Это именно то, от чего я предостерегала людей. Я знаю, насколько смертоносным может быть зной, особенно сейчас, когда я ранена.

Но я всегда заканчиваю то, что начала.

Устраиваюсь поудобнее, стискиваю зубы, чтобы не закричать. Клянусь, боль усиливается с каждым вздохом. Раны пульсируют обжигающим жаром, и всякий раз, когда солнечный свет падает на мою руку, становится только хуже. Я стараюсь прикрыть ее, не касаясь обугленной кожи. Даже не смотрю – меня может вырвать остатками воды в желудке, если я это сделаю.

Думаю, это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать.

Но, несмотря ни на что, я тихо смеюсь, полубезумно. Если солнечный удар убьет меня сейчас, это будет просто невероятно. Полудница здесь, и она не может ударить меня своей силой, но я все равно могу умереть от того, что́ она вызывает, – только медленнее. Интересно, оценил бы Воланд иронию?

Почему он не пришел?

Время идет, отмеченное мучительно медленным движением солнца по небу. Я нахожусь где-то между бодрствованием и сном. Яркий свет жжет глаза, скулеж полудницы вгрызается в уши, как черви. Боль пульсирует: слабее, сильнее, слабее, сильнее…

Уверенность в том, что со мной случится к концу дня, медленно заползает в сознание. Я отгоняю ее. Не сейчас. Думай о чем-нибудь другом.

Время никогда не двигалось так медленно. Может, в этом и состоит секрет управления им. Пытки, жара и угли.

Жаль, что я не узнаю этот секрет. И не доставлю ему удовольствие в обмен.

Мысли кружатся в голове: одни ясные, другие такие мимолетные, что я забываю их, едва успев подумать.

Если бы Воланд пришел спасти меня сейчас, я бы, наверное, сдалась. Это было бы таким облегчением.

Когда день наконец доползает до позднего вечера, полудница ерзает подо мной, и ее скулеж становится более отчаянным. Она слабо бьется, и мне удается удержаться на ней, хотя я качаюсь от изнеможения. Это трудно, но не из-за ее сопротивления. Полудница слишком слаба, чтобы сбросить меня.

Трудно потому, что я постоянно забываю, зачем сижу на ней. В чем вообще смысл? Я помню мгновение, а потом забываю, и мне приходится постараться, чтобы вспомнить снова. Я только знаю, что это важно, поэтому и остаюсь.

Но я бы хотела лечь рядом с полудницей и спросить, зачем она пела ту песню. Я хочу вытереть кровавую слюну с ее подбородка и пообещать, что она наконец обретет покой.

Это так странно – двое существ, уходящих вместе. Может, мы возьмемся за руки по пути.

Я ничего ей не говорю. Сижу на полуднице – немая, отупевшая, – пока из нее вытекают последние силы. Когда солнце приближается к горизонту, окрашивая небо в золотой и розовый, нечисть затихает, издавая тонкий скрипучий звук, полный неутолимой муки.

Я бы спела с тобой, милая. Если бы только могла.

В горло словно насыпали сухого песка. Рука онемела так, что я знаю: это очень плохо. Интересно, кто отрежет ее, если я прогнала Чеславу? Сделает ли это для меня Даробор?

Тело становится невесомым и отстраненным. Теперь я мало что чувствую, даже боль отошла куда-то далеко. Мои мысли реальнее, чем мои кожа, сердце, плоть. Словно я готовлюсь покинуть смертную оболочку. Разум мчится к свободе. Я почти свободна.

Физические ощущения доходят откуда-то издалека – и, кажется, они принадлежат кому-то другому.

То, как бьется мое сердце, очень странно. Словно оно не