Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

Или, может, уже слишком поздно отрезать руку, размышляю я, признавая очевидную, неостановимую правду, которая бьется в замедляющемся пульсе моей крови. Некротическая, обожженная хворь – в моих венах, распространяется внутри тела. Может, меня уже не спасти.

Всепоглощающий жар наконец отступает. Глубоко в животе зарождается холод, распространяясь наружу. Я приветствую его. Какое облегчение!

Интересно, что почувствует Воланд, когда увидит меня? Надеюсь, ему будет жаль, ну хотя бы немного. Я знаю, что нужна ему не как личность, а как орудие в какой-то войне, которую он ведет.

Мое дыхание становится чаще, поверхностнее – воздух слишком горячий, чтобы проникать глубоко в остывающее тело. Я не могу вдохнуть достаточно.

И все же я надеюсь, что значу для него хоть что-то. Может, достаточно, чтобы Воланд погрустил несколько мгновений, когда поймет, что я ушла навсегда. Не потому, что потерял орудие, а потому, что потерял меня.

Я хватаю и хватаю ртом воздух, но он уже не доходит до легких.

Но тогда я не уйду. Я буду в Нави.

Весна надерет мне уши за то, что я умерла так глупо.

Жду не дождусь.

Что-то в груди успокаивается и отпускает. Внутри тихо. Слишком тихо.

На востоке восходит луна.

Полудница молчит. Я навалилась на нее сверху, и мое сердце не бьется. Но все же я еще здесь. Глаза горят – и видят. Уши слышат что-то вроде рева, доносящегося издалека.

Внезапно на внутренней стороне ладони пульсирует метка Хорса – прохладная и успокаивающая, как вода в реке ночью. Я пытаюсь поднять руку, чтобы посмотреть, но она не слушается. Я просто разум, запертый в теле. А оно, всегда такое послушное, отказывается мне подчиняться.

Но я чувствую все. Я чувствую хворь внутри себя. Она в каждой части меня – маленькие черные частицы, которые оседают в органах и плавают в каждой вене, словно тина. Все так неподвижно. Так тихо.

Рев становится громче. Метка на ладони перестает болеть.

Я пытаюсь моргнуть, но глаза, конечно, не слушаются. Они горят, слезы собираются в уголках, но, по крайней мере, я вижу.

Я вижу, как полудница рассыпается подо мной в прах. Я падаю вперед, лицом в землю. Если бы я дышала, то вдохнула бы полные легкие пыли, оставшейся от нечисти.

Мое существо становится тоньше, свободнее. Я чувствую зов – отделиться и улететь. Взглянуть на все сверху. Увидеть мир. Все миры.

И все же я не уверена. Должна ли уйти? Или, может, есть еще что-то, ради чего стоит остаться?

Воспоминание возникает передо мной – такое ясное, словно это случилось вчера. Маленькая Яга, ей двенадцать. Скользкие от крови руки сжимают рукоять жертвенного ножа. Как же ей страшно! Хотела бы я защитить ее.

Рев исчез. Меня окружила тишина. Интересно, перестали ли работать мои уши? Что это вообще был за звук? Но глаза все еще открыты, хотя я ничего не чувствую. Я все еще внутри своего тела, поэтому, когда кто-то грубо переворачивает меня на спину, я вижу, как из поля зрения уходит земля и появляется небо.

А потом и это меняется. Надо мной Воланд, его лицо искажено горем и страхом. Он так не похож на себя, что мне хочется смеяться.

Он что-то говорит, но я не слышу. Воланд повторяет это снова и снова, с таким невероятным отчаянием. Его глаза широко раскрыты, они пылают чувствами, но в прохладной, приятной манере. Не как солнечный жар. Не как боль, терзавшая меня последние несколько часов.

Жар в его глазах – хороший и утешительный. Я бы хотела улыбнуться, чтобы показать свою благодарность. Я благодарна, потому что последнее, что я увижу, – это его лицо.

Оно такое выразительное. Нейтральная маска, которую Воланд иногда носит, исчезла. Без нее он потрясающий. Даже красивее Хорса.

Выражение лица Воланда меняется – горе уходит, открывая что-то более глубокое.

Я вижу тот самый момент, когда его страх превращается в ярость. Отчаяние испаряется, сменяясь решимостью. Его полные губы сжимаются в тонкую линию, глаза сужаются в сосредоточенности, в золоте глаз кружится гнев. Воланд кладет обе руки мне на голову, но я не чувствую прикосновения.

А потом – чувствую.

Я взрываюсь тысячью осколков, раскалываясь в агонии сильнее любой боли, которую когда-либо испытывала.

Мое тело разрывается на части. Я становлюсь множеством – куски меня рвутся и рвутся, распадаются, но все они связаны толстыми пульсирующими нитями жестокого страдания. Они сходятся обратно и формируют очертания моего тела. Каждая частица так мала. Каждое место, где она соприкасается с другой, болит невозможной агонией.

Я – замысловатое лоскутное одеяло пытки, сшитое огнем. Но куски не сходятся, и поэтому меня снова разрывают, превращая в туман из кровавых кусков. А потом снова собирают – и это не сходится. Я кричу, но у меня нет горла. Я плачу, но у меня нет глаз.

Это происходит снова и снова. Мое существо разрывают и перестраивают. Связующее вещество, удерживающее мое тело, – это боль. Я теряю счет тому, сколько раз это происходит. Вечность. Пытка, которая никогда не прекратится, никогда не ослабеет. Я пропитываюсь болью, тону, погружаюсь в нее.

Звуки доносятся до меня в короткие мгновения, когда я цела. Это слова. Я должна понимать их, но не понимаю.

«Еще немного».

«Храбрая девочка».

«Я спасу тебя».

Будь у меня тело, я чувствовала бы такую боль, что потеряла бы сознание или умерла. Но я уже мертва. Некуда идти – кроме как сюда. Нечего чувствовать – кроме боли.

Все красное. Мир утопает в крови – и это моя кровь. Потоп, заливающий поля. Снова меня разрывают и сшивают. Снова куски не сходятся.

Снова. Снова. Снова.

«Ты почти справилась».

«Я позабочусь о тебе».

«Живи ради меня».

Я со вздохом открываю глаза. Воздух кажется навязчивым, нежеланным в легких – поэтому я кашляю и кашляю. Чья-то рука на моей спине, чье-то тело вокруг моего. Я задыхаюсь от кашля, а потом меня вынуждают сделать еще один вдох – и это так же больно, как первый.

Я зажмуриваюсь – и глаза болят. Сжимаю кулаки – и они отвечают болью. Но это ничто по сравнению с тем, что было раньше. Эта боль – просто пустяк.

– Тише. Маленькими вдохами. Тише, давай.

Слова простые и тихие. Я понимаю их. Мой разум, кажется, работает. Медленно я приоткрываю глаза. Темно-золотое сияние – как свет свечи – окружает нас. Я смотрю на колени, где лежат мои руки. Шевелю пальцами – обе руки слушаются. Я цела.

Следующий вдох отдает болью немного меньше. И следующий – тоже. Вскоре я уже дышу непрерывно и спокойно. Сердце сильно и ровно стучит в груди.

У меня даже не кружится голова.

– Вот так. Ты меня слышишь? Видишь?

Я медленно поднимаю голову. Оказывается, я сижу на коленях у Воланда: моя голова лежит у