Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

– Очень просто. Спроси ее, прежде чем она выдавит из тебя весь воздух.

Я медленно киваю, втыкая последнюю шпильку. Я голодна как волчица и устала, ребра все еще болят после вчерашнего. Всего-то и хочется: немного сочувствия, дельного совета, а потом сытный завтрак.

– Значит, когда я просыпаюсь с сердцем, готовым выскочить из груди, в моей кромешно-темной хижине, с рычащей на груди тварью, я должна проявить вежливость и пригласить ее в гости? Пока она меня душит?

– Ты преувеличиваешь, – фыркает Весна. – Ты же знахарка? Давай, Яга. Ты отреза́ла человеку руку и смеялась. Я знаю, ты сможешь.

Я поджимаю губы. Лучше бы не думать о том мгновении – и обо всех других, когда мне было страшно или больно, а я хохотала. Не знаю, что это обо мне говорит, кроме одного.

Что-то во мне ужасно сломано.

– А если я лягу спать головой в изножье кровати? Это запутает змору?

Я почти вижу пренебрежительный взмах Весниной руки, слышу, как она цокает языком.

– Ты знаешь не хуже меня: это лишь на время. Глупая запутается на пару ночей. Умная сразу унюхает, откуда идет твое дыхание.

– Верно. Но это даст мне немного времени, чтобы заговорить.

Той ночью я ложусь наоборот. Это странно, и я не только тревожно жду змору, но и вся хижина кажется чужой, перевернутой, даже когда становится слишком темно, чтобы видеть.

Мне и вправду страшно, и это меня удивляет. Я пошла на оборотня с одним ножом, я позволила дьяволу пускать мне кровь и тереться об меня, а этой мелкой домашней нечисти боюсь? Но оборотень никогда не был в моем доме, где я распускаю волосы и прячусь от осуждающих взглядов. Воланд никогда не пытался забраться ко мне в постель.

Наверное, потому, что не поместился бы. Мой соломенный тюфяк узкий – такой, как я люблю. Кровать для одной.

Ночь становится глубже, темнее, тише, а я все ворочаюсь, солома хрустит при каждом повороте.

– Ты же знаешь: чтобы она пришла, тебе надо заснуть? – сухо спрашивает Весна.

Я чуть не подпрыгиваю от ее голоса.

– Знаю! Боги, ты меня напугала! Нельзя же просто… просто говорить что-то ни с того ни с сего!

– О, прости, в следующий раз помашу рукой, чтобы ты знала, что я собираюсь открыть рот.

А теперь она зла. Я слышу в голосе ядовитое раздражение.

– Просто… не знаю. Я пытаюсь уснуть.

– Ты не сделала свое заклинание.

Я закрываю лицо рукой и впиваюсь зубами в кожу от закипающего разочарования.

– Я думала, змора сегодня важнее.

– Так и есть. Сделай заклинание – тогда сможешь отключиться и не ерзать.

– Изыди, ворчливый дух, – шепчу я, но силы в слова не вкладываю.

Весна усмехается. Я улыбаюсь, закатываю глаза.

– Ладно. Попробую сделать постель удобнее.

«Мягко, – думаю я. – Мягко и гладко. Ровная постель. Никаких жестких торчащих соломинок. Мягко и удобно, и лучший в мире сон».

Сила просачивается в руки, поднимается в груди, но, когда она уже готова выплеснуться, что-то дергает ее обратно. Сердце пронзает острая боль, в голове быстро нарастает туман. Я теряю сознание – как и хотела Весна.

Просыпаюсь утром от солнечного света, льющегося в единственное окно. Весна бормочет что-то себе под нос, слов не разобрать, но в голосе полно раздражения.

– Дай угадаю, – говорю я, протирая глаза. – Я ее проспала.

– Да. Тварь, тупая как пробка. Целый час обнюхивала хижину, потом сдалась. Сегодня ночью спи как обычно. Покончим с этим.

Днем я все еще сонная – занимаюсь делами, принимаю нескольких больных, делаю новые настойки к осени и зиме. Если собираюсь заменить Чеславу, нужно всерьез взяться за запасы.

Чувство долга – единственное, что заставляет меня двигаться, даже когда дневная жара навевает желание свернуться клубочком в тени дерева и проспать до вечера. Не помогает и то, что у меня вот-вот начнутся месячные, – первые спазмы уже дают о себе знать, пока терпимо.

Я изнываю от жары в своей хижине, попивая холодный отвар тысячелистника с медом, режу, чищу и раскладываю свои травы.

Как молодая незамужняя девица, я не должна носить платок, но все равно повязываю его, чтобы пот не заливал глаза.

К сумеркам я уже едва стою на ногах от усталости и, хотя знаю, что сразу вспотею, все равно иду быстро окунуться в реку. Несколько девушек, которые там плещутся, – будущие купальские девы – бросают на меня любопытные, но настороженные взгляды, пока я раздеваюсь и ныряю в воду.

Позволяя течению размять затекшие мышцы и успокоить разгоряченную кожу, я думаю о Воланде. Мне бы радоваться, что его нет, но вместо этого я ловлю себя на том, что скучаю по нему. Это нелепо.

– Ты ненавидишь его, – шепчу я себе, и это правда. Я чувствую эту ненависть – она гудит глубоко в животе, запертая до поры до времени, готовая вырваться наружу.

Но я не могу отрицать и влечения. Воланд мне льстит. В том, чтобы быть желанной добычей бога – или демона, я до сих пор не знаю, кто он, – есть что-то притягивающее. Даже сейчас его отсутствие, его занятость более важными делами ранят мое самолюбие. Я уже привыкла к вниманию и желанию.

Но, видно, не так уж Воланд меня и хочет. Я стараюсь не думать об этом, и все же спазмы, общая сварливость и усталость берут свое. И я вспоминаю, как лежала под ним, широко раздвинув ноги в приглашении. Как дрожала, когда он собирался лишить меня девственности.

Но не сделал этого. Отвернулся. Меня отвергли и отбросили, и чем больше я думаю об этом, тем уродливее и злее себя чувствую. Эти чувства дурацкие, я не должна хотеть Воланда. Не должна ждать и жаждать его желания.

И поэтому заталкиваю все это поглубже и запираю. Но тело выдает меня. Я рада полумраку раннего вечера, который скрывает мой стыдливый румянец.

Вернувшись в хижину, я делаю заклинание света и проваливаюсь в сон без сновидений. Просыпаюсь от рычащей прямо в лицо зморы.

Я лежу неподвижно, держу глаза закрытыми – все равно слишком темно, чтобы видеть. Вес зморы на груди болезненный, но терпимый, я еще могу дышать. Хотя каждый медленный вдох словно душит меня и все, чего хочется, – глотать воздух огромными глотками, я стараюсь дышать ровно.

Как только она почует, что я проснулась, начнутся пытки. Нужно говорить быстро и четко, но горло сжато страхом, поэтому я жду.

Что-то влажное и холодное касается моей щеки. Я едва не вздрагиваю, сдерживаюсь из последних сил. Вес на мне смещается, холодные лапы царапают простыни и ночную рубашку. Пыхтение зморы становится нетерпеливым, из глотки вырывается заунывный рык. Тварь усаживается поудобнее, напирая на грудную клетку.

Сейчас.

– Не соблаговолите ли вы завтра пожаловать на завтрак? – спокойно спрашиваю я.

Змора вздрагивает и взвизгивает. Я распахиваю глаза и в лунном свете, падающем в