Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

Наверняка священное пламя сейчас потянется ко мне. Запутается в моем трижды проклятом венке, лизнет злополучное мамино платье и сожжет меня целиком.

Я жду. Костер потрескивает – спокойный, теплый, а жар, который еще мгновение назад был невыносимым, теперь греет кожу через одежду. Тепло овевает шею и ключицы, а потом опускается ниже, гладит ложбинку между грудей.

Сердце колотится слишком быстро, голова кружится, но я стою не шевелясь, не смею закрыть глаза. И медленно осознаю: ничего не случится. Я еще боюсь в это поверить, но чувствую каждой косточкой.

Я в безопасности.

Те, кто смотрит, наверное, тоже это видят. Кто-то смеется, кто-то ворчит, и по толпе прокатывается ропот.

– До смерти меня напугала! – шепчет Богна, появляясь рядом. Огонь спокоен, на нее не реагирует.

Наконец я выдыхаю – долго, с облегчением – и глотаю горячий воздух. Богна берет меня за руку и уводит, словно ребенка, из света в тени. Оцепенение проходит, я качаю головой, подставляя лицо теплому ветерку.

– Что говорят? – тихо спрашиваю я.

Огонь меня пощадил, но я знаю, как опасно любое необычное поведение купальского пламени. А то, что случилось, было совсем не обычным. Никто не подумает, что эти голодные лижущие языки – просто искры от сосновых игл или сырых дров.

– Разочарованы, – сочувственно говорит Богна. – Сначала всем показалось, что огонь тебя сожжет. Это выглядело как… тянущиеся руки. Жутко. Но потом ты шагнула ближе, и все пропало. К счастью.

Ноги слабые, ужас все еще бежит по венам, но я отпускаю руку Богны.

– Спасибо. Это было… Я не знаю, что случилось.

Она вздыхает и хлопает меня по руке, серьезно глядя снизу вверх.

– Думаю, Светко тебя ненавидит. Он все время бормотал себе под нос: «Сожги ее, сожги ее, сожги ее».

Я киваю, держу спину прямо, хотя так и хочется обмякнуть от облегчения. Ненависть Светко – ничто по сравнению с тем ужасом, что я пережила. И главное: теперь никто не обвинит меня в колдовстве, раз огонь меня не сжег. Со сплетнями я справлюсь, а раз я не сгорела – никто не имеет права меня выгнать.

– Он мне сегодня нахамил. А я посмеялась над его мужской силой, – шепчу я.

Мы приближаемся к длинному столу, который ломится от еды и питья, а вокруг толпится десяток человек с кубками.

Богна сначала испуганно смеется, а потом шепчет неодобрительно:

– Будь осторожнее. Многие хотели бы говорить всё, что вздумается, но есть куча причин, почему мы этого не делаем.

– Знаю, – вздыхаю я, неловко сжимая ее плечо. Я не умею прикасаться к людям, но Богна тактильная и ждет от меня того же, так что я стараюсь. – Я исправлюсь.

Мы останавливаемся у стола, и Богна наливает нам обеим вина. Люди в основном нас игнорируют, но Чеслава – она стоит неподалеку со жрецом – одаривает меня презрительным взглядом.

– Красивые цветы, – говорит она, щурясь на мой венок.

Чеслава на двадцать лет старше меня, ее каштановые волосы тронуты сединой на висках и сейчас покрыты белым платком. На худом вытянутом лице проницательно горят темные глазки-бусинки. Раньше я недобро сравнивала ее с лошадью, но теперь у меня есть куда более веские причины ее не любить.

Например, то, что она прогнала Богну, когда та нуждалась в помощи.

– Спасибо, – отвечаю я с надменным кивком, подавляя очередной приступ паники.

Чеслава, конечно, подозревает. Она знахарка и знает не хуже меня: обычные сорванные маки не могут выглядеть такими роскошными.

Но я прошла испытание. Я в безопасности еще на год – и именно на этой мысли я сосредоточиваюсь, чтобы сердце перестало колотиться от страха.

Губы Чеславы кривятся от презрения. Ярота, жрец, бросает на меня мимолетный взгляд и отворачивается. Ему за пятьдесят, он стал нашим жрецом, как раз когда я родилась. Весна всегда говорила, что он шарлатан.

«После того как принесет жертву, последи за ним, – сказала она мне однажды. – Когда все уйдут, он заберет дохлую курицу домой и сварит суп. Настоящую жертву надо сжигать, иначе она не дойдет до богов».

Шарлатан или нет, но Яроту наши люди уважают. Однажды, в самое засушливое лето, когда дождь чуть не погубил урожай, он устроил пышное жертвоприношение – все жители собрались смотреть. Он зарезал ягненка, сжег травы, произнес витиеватые молитвы. На следующий же день пошел дождь.

Весна говорила, что он просто везучий ублюдок. Теперь я просто благодарна, что он на меня не смотрит. Огонь меня пощадил, но скажи Ярота хоть слово – меня бы все равно изгнали.

Головная боль, которая усилилась в висках после заклинания, возвращается, стучит по черепу изнутри. Я тяжело моргаю, отворачиваясь от враждебных взглядов у стола.

Боги, как же мне хочется сбежать в свою хижину! Но Богна вручает мне кубок, и я принимаю свою участь. Я должна остаться. Показываться на людях почти так же важно, как пройти купальское испытание. Если я запрусь в хижине и постараюсь всех избегать, как мне хочется, сплетни станут такими злыми, что их будет не остановить.

Люди боятся того, чего не знают. Я должна им показываться, чтобы они видели во мне обычного человека.

Боги! На что только я не иду, чтобы мои сородичи позволили мне жить среди них. Может, уйти в лес и правда неплохая идея. Наверняка получится избегать медведей и волков, и я точно знаю, что делать с нечистью. Почему-то мне кажется, что там, в лесу, было бы не хуже, чем здесь.

И все равно леденящий страх сжимает внутренности всякий раз, как я думаю, что тьма леса станет моим новым домом. Страх той ночи возвращается. Как бы я ни пыталась его отогнать – «Они мертвы, а ты жива, ты в безопасности, ты цела, у тебя нет ножа в животе», – он становится только сильнее.

И поэтому я остаюсь. Потому что трусиха.

Я уговариваю Богну пойти к ее друзьям, и она уходит, наказав мне больше не наживать врагов. Я стою в стороне – меня хорошо видно всем, кому есть до меня дело, но достаточно далеко, чтобы никто не решался со мной заговорить. Потягиваю вино, делаю маленькие глотки, но я в основном просто наблюдаю.

Зависть и тоска поднимают уродливые головы, когда я смотрю на деревенских, – они смеются и танцуют под звуки флейты и барабанов. Все ведут себя свободно, воздух полон лихорадочного возбуждения. Костры горят, медовуха льется рекой, смех и крики становятся громче и пронзительнее.

Все, что я могу, – наблюдать издалека. Меня никогда не пускали ни на одно празднество, никогда не позволяли веселиться и быть беззаботной, как все остальные в деревне.

Это так несправедливо, что хочется обругать всех и каждого.

Вскоре девицы возвращаются из леса – в новых красивых платьях, одно откровеннее другого. Они раскраснелись, заигрывают с парнями, глаза