Читать книгу - "Шепот кружевных берез - Людмила Мартова"

Но ее романтическим мечтам не суждено было сбыться.

– А мне нужно кое-что сделать по работе, – ответил Зимин, целуя ее в висок.

На следующее утро, когда Снежана проснулась, часы показывали восемь утра. Божечки, она же чуть завтрак не проспала! Мужа рядом не было. Зимин вообще отсутствовал в номере, и она, наспех умываясь, все гадала, куда он мог подеваться. Скорее всего, отправился в ресторан, чтобы покормить детей, накануне так и не дождавшихся папы. Ее не захотел будить.

Она улыбнулась заботе мужа, быстро собралась, чтобы все-таки присоединиться к семье, схватила карточку от замка, чтобы выскочить из номера, но тут дверь отворилась и на пороге появился муж.

– Проснулась? И куда это ты без меня собралась? – удивился он.

– Я думала, ты на завтрак ушел.

– Без тебя? Нет уж. Я не собираюсь с тобой разлучаться и оставлять тебя без присмотра. Я выходил на улицу, чтобы не будить тебя, пока говорю со своими ребятами. Я их уже в ночи попросил раздобыть информацию и хотел услышать результат.

– И какой он, этот результат? – спросила Снежана, примерилась и поцеловала мужа в щеку.

Ей ужасно нравилось его целовать просто так. Щека уже была гладко выбрита и вкусно пахла привычным одеколоном.

– А результат интересный, – задумчиво проговорил Зимин. – Оказывается, наш новый знакомец в возрасте четырнадцати лет был осужден на шесть лет за убийство двух человек и четыре года провел в воспитательной колонии для подростков, откуда вышел по УДО в результате примерного поведения и полного раскаяния в содеянном.

Снежана молчала, пытаясь «переварить» услышанное.

– А теперь спроси у меня, как именно он убил этих двух человек?

– Как? – тихо спросила Снежана.

– Он перерезал им горло. Охотничьим ножом. И характер повреждений, которые мне ребята вытащили из архива, полностью совпадают с теми, что мы наблюдаем у Игоря Маклакова и Олега Никонова. И самая интересная деталь, знаешь, какая? На следствии и последующем суде Мещерский утверждал, что ничего не помнит.

В колонии для несовершеннолетних я провел четыре года. И не было ни одного дня, чтобы я в малейших деталях не вспоминал то утро, когда снова стал убийцей. На дворе царило лето, настоящее, чуть сонное из-за духоты, которая повисала над округой уже часам к десяти утра.

Спасались от одуряющей жары только поутру, и я старался просыпаться рано, не позднее семи, чтобы до завтрака успеть сбегать на речку и искупаться. Вода в Оке еще прогрелась недостаточно, поскольку жара началась всего-то пару дней назад. По утрам она здорово освежала, так, что хватало практически на целый день.

Бегать на речку нам, разумеется, запрещалось, но сегодня дежурил Лесник, а он на мои прегрешения всегда смотрел сквозь пальцы. Во-первых, он сам учил меня плавать и знал, что утонуть я не могу ни при каких обстоятельствах, а во-вторых, за те шесть лет, что я провел в детдоме, между нами сложились особенные отношения, выходящие за рамки «учитель-ученик».

Нет, Лесник не заменил мне отца, которого у меня никогда не было, но он явно выделял меня среди остальных воспитанников и относился ко мне с ровным дружелюбным теплом и постоянной, малозаметной, но все равно ощутимой поддержкой. Он был единственным, с кем я мог поделиться своими мечтами о путешествиях. Он часами рассказывал мне об исторических изысканиях, которые проводил, скрупулезно собирая информацию об этом крае. Он заражал меня интересом к истории и любовью к людям, и я был благодарен ему за уроки. В общем, я знал, что он не накажет меня за побег на речку и не выдаст остальным воспитателям.

Я вдоволь наплавался в прохладной воде, раздевшись догола, чтобы не мочить одежду, которая могла меня выдать. Сырой оставалась только голова, но я знал, что по дороге обратно она высохнет. Путь мой лежал через деревню, и я, сам того не желая, сделал крюк, чтобы пройти мимо дома, где теперь жил Крыса.

Мы редко виделись с того дня, как приемные родители забрали его из детдома. Приходить к нам ему не разрешали, боялись дурного влияния, а еще зависти, которую не могли не испытывать к счастливчику сироты, которым повезло меньше. Я же, по понятной причине, тоже не горел желанием заявляться в дом, где меня так грубо кинули. Признаюсь, мне до сих пор было больно. Ложась спать, я закрывал глаза и представлял себя в той самой маленькой комнатке на втором этаже, которую так опрометчиво привык считать своей.

Я не сердился на Крысу, я радовался за него. Более того, мне было легче думать, что я хоть немного искупил свою вину перед ним из-за гибели Марии Сергеевны. Я так и не смог отделаться от чувства, что это я виноват в ее смерти и в свалившемся на Крысу сиротстве. В школе мы теперь тоже не виделись, приемные родители перевели его в другую и каждый день возили в райцентр на машине и обратно.

Пару раз мы столкнулись в деревенском магазине, куда я ходил, выполняя небольшие распоряжения Лесника, у которого частенько гостил. Мать его пекла очень вкусные пироги, и по выходным он приглашал меня пить чай, словно компенсируя хотя бы частично неудавшееся усыновление. Крыса же исправно ходил в магазин за молоком и хлебом. Вот там мы и встречались.

Я бы никому в этом не признался, даже Леснику, но каждый раз, оказываясь в Рощино, я специально, словно невзначай, проходил мимо дома, где теперь жил мой друг, чтобы растравить свою незаживающую рану. А она не заживала, лишь затягивалась тонкой корочкой, которая то и дело сдиралась, выпуская новую порцию сукровицы. Они выбрали не меня. Не меня! Они не выбрали меня!

Вот и в тот день я сделал небольшой крюк, чтобы хотя бы одним глазком увидеть знакомый до мелочей дом. По-хорошему, мне следовало поторапливаться, чтобы успеть вернуться в детдом до завтрака. Но искушение понаблюдать за чужим счастьем было слишком велико.

Я подошел к забору и встал за ним так, чтобы меня не было видно хозяевам, выйди они во двор. Перед калиткой стояла машина, не хозяйский «Вольво», а какая-то другая, мне незнакомая. Видимо, здесь ночевали гости. Это было странно,