Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

Это было простительно, вероятно, потому что все, что говорил Миссалья, он хорошо знал и сам. Пара секунд молчания, он очнулся, и глубокая складка на его лбу разгладилась.

– Вы говорите верно, превосходно, мастер Антонио. Более того, я здесь именно за этим. Видите ли, я провожу небольшие пробы для отливки огромного коня в память о его светлости, покойном герцоге, и мне нужно небольшое количество меди, чтобы отлить его в бронзу. Три, максимум четыре пластины.

– К вашим услугам, мессер Леонардо. Вам также понадобится олово для сплава?

– Нет, у меня его еще достаточно для двух или трех отливок. Вот что, мастер Антонио, я должен попросить вас дать мне эту медь в долг. У меня сейчас нет денег, чтобы заплатить вам, но я ожидаю крупную выплату за картину для Братства, и…

Тротти, чтобы смягчить неловкость, отошел на несколько шагов, а Миссалья поднял руки, отбрасывая тень на целый гектар двора позади себя.

– Помилуйте, мессер Леонардо. Для вас что угодно и многое другое. Только обещайте не платить мне свинцом. – Миссалья рассмеялся, но сразу же замолчал, увидев, что Леонардо стал пунцового цвета. – Конечно, я шучу, мессер Леонардо! Я сейчас же прикажу принести вам меди. В Милане есть гораздо худшие плательщики. Приходите когда угодно и как угодно, здесь вы всегда желанный гость, здесь вам всегда рады!

– О, как я рад, Галеаццо! Вы уже были в жилище бедняги? Рамбальдо Кити?

Лодовико Моро сидел на кровати и играл в карты с Беатриче, и, судя по кучке серебряных монеток, лежавшей у нее на коленях, она выигрывала. А судя по лицу его светлости, дело было не только в удаче и/или способности супруги.

– Как это было угодно вашей светлости. – Галеаццо вздернул подбородок, и было почти невозможно не заметить, что его глаза блестят. Немного заметнее, чем большой деревянный ящик, который он держал в руках и который, казалось, весил изрядно. – Мы заперли и заколотили двери и окна, сложили одежду и одеяла, найденные в доме, в повозку, что стоит здесь, на улице.

– Хорошо. – Лодовико медленно развернул карту, а Беатриче молниеносно выхватила ее, вложив в стопку тех, что держала в руках. – Теперь позаботьтесь поджечь их с помощью дров и угля, ароматических трав и ладана. Магистр Амброджо сказал, что это важно для отвращения заразы, которая поднимается вверх с дымом и больше не может передаваться ветрами.

– Так и сделаем. Но, полагаю, вы захотите услышать и о том, что еще мы нашли и как мы это нашли.

– Я не понимаю вас, капитан.

– Во-первых, жилище Рамбальдо Кити очень бедно. Слишком бедно, как и одежда его хозяина, и его скудные пожитки. Но эти скудные пожитки лежали в таком беспорядке, в таком разгроме, что невозможно представить, что кто-то может жить в таком борделе, если позволительно употребить столь вольное выражение в присутствии дам.

Это был своего рода условный знак между Галеаццо и Лодовико. Когда Галеаццо произносил неподобающее слово, а затем извинялся за него, это означало, что он желает остаться наедине с Моро.

– Но это совсем не такое дурное словечко, дорогой Галеаццо. Хотя в любом случае, возможно, лучше, чтобы ваши уши не слышали столь жутких историй, моя дражайшая супруга.

Сказано это было мягко, ради бога, не подумайте… Однако нечасто случалось, чтобы Моро просил оставить его одного, и когда такое происходило, лучше было поскорее подчиниться. С улыбкой на устах, легкой походкой Беатриче д'Эсте поднялась, направляясь, видимо, к малышу. Она решила уделить ему четыре-пять минут, как она делала ежедневно, но сначала не забыла собрать ладошкой мелкие серебряные монетки, лежавшие у нее в складках платья.

– Итак, Галеаццо, рассказывай. Вы, похоже, были не первыми, кто вошел в дом этого несчастного.

– Нет. Дом перевернули сверху донизу, если вообще можно говорить о верхе и низе для пары крошечных комнатушек. Мы были не первыми, но нам повезло больше всех.

Галеаццо посмотрел на деревянный ящик, который держал в руках, и поставил его на пол перед Лодовико.

– Те, кто входил в дом, искали плохо. Возле кровати стояла наковальня, большой деревянный чурбан. Чурбан обычно полый, а этот – хорошо заполненный, так что по звуку нельзя было ощутить пустоту.

– И как же ты это заметил?

– Зачем художнику наковальня? Такой бедный человек, в такой маленькой комнате – зачем ему держать такой громоздкий предмет? – Говоря это, Галеаццо открыл ящик и достал оттуда нечто вроде длинного железного рожка для обуви. – Потому что он ему был нужен. Знаешь, что это?

– Нет, не знаю. Что-то напоминает, но не могу понять, что именно.

– Возможно, тебе станет понятнее, если я покажу еще и вот это, – сказал Галеаццо.

– Пресвятая Дева Мария. – Лодовико перевел взгляд на предмет. – Железный желоб для плавки металлов. Кити был фальшивомонетчиком?!

– Похоже на то, – подтвердил Галеаццо Сансеверино. – На наковальне были видны следы от кружков, будто по ней чеканили монеты. Кроме того, в ящике есть напильники, щипцы и медная пластина, а также маленький тигель.

– А в чурбане были деньги?

– Монет не было. Но деньги – были. И именно об этом я хотел с тобой поговорить.

– Ты видел Кити… – начал Лодовико, а Галеаццо снова наклонился к ящику и стал рыться в нем. – Вполне возможно, что этого несчастного и вправду убили из-за его темных делишек. Выходит, мессер Леонардо был прав.

Галеаццо покачал головой, вытаскивая то, что искал.

– Минутку терпения, Лодовико. Теперь поговорим и о мессере Леонардо.

– Вот, мессер Леонардо, мы и прибыли. Я хотел бы, если возможно, попросить вас об одной услуге.

– Говорите смело, мессер Джакомо, – сказал Леонардо, открывая дверь дома. – Мои скромные комнаты к вашим услугам.

– Благодарю вас, Леонардо. Видите ли, мне срочно нужно удалиться, и я хотел спросить, можно ли…

– Пожалуйста, мессер Джакомо, – сказал Леонардо, жестом указывая на лестницу. – Располагайтесь в моей комнате, как вам удобно. Все необходимое вы найдете в нижнем ящике рядом с моей кроватью. Добрый вечер, Катерина.

– Я на кухне, Леонардо, – услышал Тротти, поднимаясь по лестнице.

Открыв дверь, Тротти огляделся. Продолжая осматриваться, он открыл ящик, о котором говорил Леонардо, и достал оттуда тяжелый латунный ночной горшок.

Джакомо Тротти все-таки было семьдесят лет, и просьба воспользоваться горшком в чужом доме не была лишь предлогом, чтобы осмотреть помещение в свое удовольствие; но пока он им пользовался, со всей осторожностью, которую семидесятилетний человек должен проявлять в таких случаях, чтобы наилучшим образом скоординировать слабое зрение и увеличенную простату, Тротти продолжал оглядываться.

Комната была обычной, как у любого простого человека, если не считать