Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

– Леонардо, я очень ценю вас, и вы это знаете, – сказал Моро, оборачиваясь, чтобы взглянуть на площадь. – Я высоко ценю вас как инженера, как живописца, как мастера по обмундированию и костюмам, и не в последнюю очередь я высоко ценю ваши шутки.

– Ваша светлость слишком добры…

– Я начинаю так думать. Если бы я не был слишком добр, я бы уже выбросил вас на улицу, – сухо сказал Лодовико, а взгляд его устремился к арке замка, откуда выходил молодой светловолосый человек, и даже издалека было понятно, что это красивый, крепкий юноша. Один из тех, которым, как шептались, благоволил маэстро Леонардо. – А, вот и граф Галеаццо. Скажите мне: как продвигается то, другое дело?

Последние слова Лодовико произнес небрежным тоном и гораздо более тихим голосом.

Леонардо тоже ответил тихим шепотом:

– Все как вы пожелаете.

– Хорошо, хорошо, – ответил Лодовико своим обычным голосом. – Так значит, вы сказали, десять дней. Я принимаю это как обещание.

– Мое почтение вашей светлости.

– Здравствуй, Галеаццо. Как поживает моя горячо любимая Бьянка?

– Она прекрасна, как феникс. Уже почти женщина, – сказал Галеаццо Сансеверино, пожав руку тестя древним пожатием, с поднятой вверх ладонью, которое означало: «У меня в данный момент нет оружия в руках».

Не то чтобы у них была необходимость в таком жесте. Во время войны между Миланом и Венецией Галеаццо Сансеверино встал на сторону Моро, выступив против собственного отца, Роберто, а такие вещи не забываются. Лодовико настолько доверял Галеаццо, что выдал за него замуж свою первую внебрачную дочь, Бьянку Джованну, которой только что исполнилось одиннадцать лет. Упоминание о «почти женщине» не означало, что Галеаццо был педофилом: в то время в одиннадцать лет девушка считалась взрослой для многого, включая рождение детей, если природа позволяла.

– А ты, Лодовико, чем-то озабочен, – продолжил Галеаццо, переходя на «ты», как он всегда делал, когда вокруг не было других людей.

– Как всегда, Галеаццо.

– Ты не был таким до встречи с маэстро Леонардо.

Лодовико посмотрел на зятя, тот, не отводя глаз, выдержал его взгляд.

Галеаццо Сансеверино был из тех людей, которым, казалось, от родителей было дано все. Все, кроме имени. Красивый, да, он был красив, это очевидно. Статный и смелый, в отличие от Лодовико, и это могли подтвердить все миланцы, присутствовавшие на большом турнире в честь свадьбы Лодовико с Беатриче д'Эсте, на котором Галеаццо сбросил с коня, пронзил или унизил всех своих противников, сломав двенадцать вражеских копий из двенадцати с такой легкостью, которую уместно назвать обескураживающей.

Правда и то, что Галеаццо был умен и довольно образован. Чтобы убедиться в этом, достаточно было немного с ним поговорить. Но главное – Галеаццо Сансеверино обладал недюжинными дипломатическими способностями. Это знали только Моро и немногие другие. О таком муже для своей дочери мечтает любой отец (если говорить о конце XV века), если не считать одного маленького изъяна: того, чего он не унаследовал от родителей, – имени. Галеаццо был сыном кондотьера[10], а с подобным происхождением трудно что-то поделать.

В Милане не могло быть двух людей, понимающих друг друга лучше, чем Галеаццо и Лодовико. Оба они боролись за то, чтобы завоевать титул, которого не получили по праву рождения, но который, как они были убеждены, заслужили своими способностями.

– Ты прав. Боюсь, дорогой Галеаццо, что я никогда не увижу эту проклятую конную статую. Кроме того, из разговоров маэстро Леонардо исчезло всякое упоминание о моем отце. Он всегда говорит о статуе исключительно как о «коне». И то, что на спине у него должен восседать Франческо Сфорца, кажется почти чем-то второстепенным.

– Если ты беспокоишься о всаднике, могу тебя успокоить. Помнишь, как маэстро Леонардо усадил меня в седло?

– До сих пор удивляюсь, как ты вообще удерживался в седле, – улыбнулся Лодовико, – с тем крылатым змеем, что торчал у тебя из шлема…

Галеаццо тоже улыбнулся. Выход на арену, где проходил турнир, в доспехах из золотой чешуи, был одним из самых триумфальных и абсурдных моментов в его жизни. И тот шлем, превращавшийся в крылатого змея, чей хвост извивался сзади из-за навершия и очерчивал в воздухе широкую спираль, а потом опускался к крупу коня, вероятно, весил сам по себе больше ста фунтов.

– На самом деле лапы змея опирались на заднюю часть моего коня. Так что сам конь поддерживал мне голову. Все было уравновешено. Леонардо – мастер в таких вещах.

– Возможно, – сказал Лодовико с сомнением в голосе. – Ладно, насчет всадника беспокоиться не будем. Но насчет коня…

– Он провел несколько месяцев у меня в конюшнях, изучая моего сицилийского чистокровного. Он измерил каждую его часть.

– Каждую часть? – Лодовико усмехнулся. – Зная маэстро Леонардо, могу представить, что над некоторыми частями он задержался с удовольствием.

– Лодовико, Леонардо знает, что делает, – серьезно сказал Галеаццо.

– Да, но проблема в том, что чего он не знает, того он и не делает, – возразил Лодовико, снова потемнев лицом, что и означало его прозвище[11]. – Меня не беспокоит, что он умеет вылепить красивого коня, но я сомневаюсь, что он сумеет его отлить. Я слышал, как он говорил с величайшими мастерами этого дела, – с Сангалло и с инженером Франческо ди Джорджо, и оба они выразили сомнение. Нам бы искусство французов… Французов, да… В искусстве литья им нет равных.

– Только в этом, – осмотрительно заметил Галеаццо, понимая, что мысли Моро принимают иное направление.

– Но этого достаточно, и с лихвой, Галеаццо, – сухо парировал Моро.

Оба замолчали, будто между ними опустилась стеклянная стена (предположение, конечно, чисто гипотетическое, ведь в те времена таких стеклянных панелей делать еще не умели, иначе уж точно миланцы не затягивали бы окна материей, смоченной в скипидаре). Но, хотя между ними повисло молчание, оба думали об одном и том же.

Нет смысла иметь в своем распоряжении доблестных и отважных рыцарей вроде Галеаццо Сансеверино или быть настолько пьяными, чтобы безрассудно бросаться в бой, – если перед тобой выстроена батарея пушек, которая может разнести всех в клочья. Не говоря уж о том, что у Моро таких доблестных рыцарей не было.

В Италии, поделенной на коммуны, в этом немыслимом пазле из городков, замков и крепостей, постоянно воюющих между собой, горожане и крестьяне редко участвовали в сражениях, а когда участвовали, то обычно играли роль жертв. Ни один город не имел регулярной армии, состоящей из патриотов, готовых отдать жизнь за священную родную землю. Войну вели исключительно наемные отряды и их капитаны – например, англичанин Джон