Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

образом себя умертвить не мог». Также при доставке Ивана Зарубина для казни в Уфу из Москвы конвой следил, чтобы у преступника не оказалось в руках ни ножа, ни яда. Зная, что их ждут в пыточной палате страшные муки, иные арестанты пытались покончить с собой еще по дороге в сыскное ведомство. За 27 января 1699 года в материалах Преображенского приказа сохранилась запись: «А Васки-де Тумы племянник Андрюшка Сергеев не пытан для того, что, сидя в санях, сам себя порезал в брюхо».

В январе 1700 года пятидесятник Чубарова полка Яков Алексеев дал показания о предотвращенной его охраной попытке самоубийства: «И как сидел в Преображенском в приказе и после пытки и огнем зженья ножишка, которой вынят у меня в епонче ис подоплеки…, взял я в Преображенском приказе … А тог нож держал для себя, чтоб зарезатца». В экстракте Преображенского приказа об Астраханском розыске 1705–1707 года сказано, что стрелец Стенька Москвитянин был «для очных ставок… везен из Новоспасского монастыря под караулом, порезал себе брюхо и вынят у него из саней от ножа обломок. А в распросе он, Стенка, сказал, [что] тем обломком порезал себя, едучи дорогою тайно от караульных солдат, боясь розыску, а взял тот обломок кражею тому недели с две, будучи в Новоспасском монастыре в тюрьме своей братьи, а умыслил себя зарезать до смерти, чтоб ему в розысках не быть». В 1739 году брат князя И. А. Долгорукого Александр пытался бритвой вспороть себе живот, но охрана увидела это вовремя, и рану зашили. Во время Тарского розыска 1720-х годов старообрядцу Петру Байгичеву удалось подкупить судью Л. Верещагина, и он дал возможность узнику зарезаться.

Могли арестованные по дороге о себе подать весточку, что им, естественно, категорически запрещалось делать. 30 августа 1757 года на 13 версте по Петергофскому шоссе мимо дома, у которого стояли двое купцов — иностранцев, проехала коляска с каким-то человеком и двумя гренадерами, сидевшими спереди и сзади от арестанта. Человек, которого они везли, приподняв кожаный фартук коляски, выбросил на дорогу клочки драной бумаги и среди них написанную красным карандашом записку на французском языке: «Я — прусский капитан де Ламбер, я в оковах. Ради Бога, будьте милосердны и известите [об этом] мою супругу в Данциге у английского консула». Как сказано в официальном документе о происшедшем (купцы, конечно, сдали записку куда следует), «помянутая персона часто выглядывала, яко бы дая знать, приметили ли они те бумаги». После этого командир конвоя поручик Чехненков получил выговор за «слабое смотрение» арестанта и был предупрежден о категорическом запрете выдавать ему бумагу и карандаш.

Не без оснований авторы инструкции предупреждали посланных для ареста, чтобы они действовали внезапно, не позволили преступникам бежать накануне ареста или с дороги. Естественной реакцией людей, которые узнавали о предстоящем аресте, чувствовали его приближение или уже были схвачены, было желание бежать как можно дальше, скрыться от сыска. Когда в феврале 1718 года капитан-поручик Г. Г. Скорняков-Писарев (сам через десять лет — ссыльный в Сибири), нагрянул внезапно к бывшей царице Евдокии в суздальский Покровский монастырь, запер ворота монастыря и стал хватать всех находившихся там людей, то, как отмечается в позднейшем приговоре Тайной канцелярии, суздальского собора протодьякон Дмитрий Федоров «как тот монастырь заперли и [он] и з женою чрез ограду ушел». Можно догадаться, какая нечеловеческая сила перебросила протодьякона с его протодьяконицей через высокую каменную стену Покровского монастыря! Этой силой были великий государственный страх, ужас оказаться в застенке Преображенского приказа. Когда присланные из сыска солдаты не обнаруживали преступника, то они забирали всех, кого находили в его доме, и везли в тюрьму, чтобы выяснить, куда он сбежал. Из дела Никиты Данилова, ведшегося в середине 1710-х годов в Преображенской канцелярии, следует, что вместо беглых преступников в Преображенское попали их жены. Женщин держали до тех пор, пока не находили мужей или пока они добровольно не сдавались властям. И, хотя других примеров такого явного заложничества обнаружить не удалось, по некоторым признакам можно утверждать, что оно все-таки было распространено. Кроме того, арестовывать родню позволяло право, построенное на признании вины родственников за побег их близкого человека. Им предстояло, как уже отмечалось выше, доказать свою невиновность и непричастность к побету.

Существовала и опасность освободить арестованного его сторонниками. Зимой 1733 года по дороге в Калязинский монастырь на конвой старообрядческого старца Антония было совершено внезапное нападение. Как показали свидетели, «версты за полторы» до подмонастырской Калязина монастыря Никольской слободы, «часу в другом ночи нагнали их со стороны незнаемо какие люди, три человека, в двойке, в одних санях, захватили у них вперед дорогу и, скача, с саней один с дубиною и ударил крестьянина, с которым ехал Антоний, от чего крестьянин упал, а другого, рогатину держа, над ним говорил: „Ужели-де станешь кричать, то-де заколю!“, а старца Антония, вымяв из саней, посадили они в сани к себе скованнаго и повезли в сторону, а куда — неизвестно». Доехав до ближайшей монастырской Никольской слободы, охранники подняли тревогу, монастырские слуги и крестьяне гнались по всем дорогам от слободы «верст по сороку, только ничего не нашли», старец Антоний навсегда ускользнул от инквизиции. В 1755 году из Отроча Успенского монастыря бежал «лжестарец» Арсений, который сидел в хлебне под караулом, но ночью 5 февраля «пошел для телесной своей нужды и оттоле бежал, незнаемо куда». Все поиски также оказались тщетными. Любопытно, что при побеге прибегали к различным ухищрениям, и чтобы кандалы не звенели, обвязывали их тряпками. Можно не сомневаться, что многие из таких побегов были загодя тщательно спланированы, а в нужных местах расставлены подставы сменных лошадей. Так в декабре 1736 года подготовили удавшийся побег из Тобольского кремля, где находилась тюрьма, старообрядческого старца Ефрема Сибиряка. В тот момент, когда его вели по Кремлю, он вырвался от охранника, прямо в ножных и ручных кандалах, влез в заранее отрытую, но тщательно замаскированную его сообщниками бойницу и затем скатился по снегу с высокого кремлевского холма в то место, где его уже ждали сани, умчавшие беглеца из Тобольска.

Несмотря на все строжайшие предупреждения, доставка арестантов доходила гладко только на бумаге. Длинная и трудная дорога подчас сплачивала охрану и арестантов. Бывало, что арестанты угощали конвоиров в кабаках, ссуживали их деньгами на прогоны, а те, в свою очередь, не следуя строго букве инструкции, давали своим подопечным послабления. Так, перевозя из Брянска в 1733 году в Петербург арестованных, начальник конвоя сержант Прокофий Чижов расковал в Гдове преступника Совета Юшкова,