Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

известен Тайной канцелярии, но он сразу же изменил весь ход начавшегося вскоре следствия в худшую для его участников сторону — в деле запахло государственной изменой. Если исходить из буквы закона, Бергер и Фалькенберг вели очень опасную игру — они, провоцируя Лопухина на «непристойные слова», сами эти слова произносили, что видно из материалов следствия, и тем самым становились преступниками. Окажись Лопухин стоек на допросах, то провокация могла повернуться против самих провокаторов.

Захват с поличным

Очень важным моментом ареста являлся захват государственного преступника с поличным. При аресте старообрядцев и других религиозных противников официальной церкви власти стремились прежде всего захватить старинные рукописные книги и «тетрадки». Они служили самой надежной уликой для обвинения в расколе. Точно так же при аресте колдунов забирали все подозрительные предметы: сушеные травы, кости, «малорослые коренья», «тетрадки гадательные», «неведомые письма» и т. д. Особо важным поличным в то время считались письма, записки, деловые бумаги. Смертельно опасно было хранить различные «причинные письма»: запрещенные бумаги, «прелестные письма» с призывом к сопротивлению, бунту. Подданные многократно предупреждались «от прелестных писем иметь осторожность». При изъятии их сразу же начинались допросы. «Где они [их] взяли и для чего у себя держали?» Можно сказать, что в XVIII веке было небезопасно вообще что-либо писать и тем более переписываться, — за письмами шла настоящая охота. Переписке как улике придавалось в то время уже очень большое значение. Написанные на бумаге «непристойные слова», в которых усматривали оскорбление чести государя, безусловно приравнивались к их публичному произнесению. Тяжким преступлением считалось, как отмечено выше, сочинение и распространение воззваний, подметных писем с призывами к непослушанию или бунту. Кроме того, переписка всегда вызывала подозрение власти, так как могла использоваться в шпионских целях, для связи с противниками России.

Порой паника начиналась по каждому пустяковому случаю. Осенью 1718 года Петру I донесли, что в Ржеву Володимерскую из Петербурга послано некое зашифрованное письмо, а в том письме имеется «важность», т. е. состав государственного преступления. Адресат письма был сразу же задержан, а пославшего письмо допрашивали в Тайной канцелярии о смысле зашифрованного текста. Вскоре паника улеглась. Выяснилось, что это — деловая переписка о торговых делах, и «важности» в ней не было. Тем не менее, в расследовании этого дела принимал участие сам царь. С изъятия писем бывшей царицы Евдокии Федоровной, посланным в Спасо-Ефимьевский монастырь Г. Г. Скорняковым-Писаревым, началось знаменитое Суздальское дело 1718 года. Посланник царя захватил два письма «касающихся к подозрению», копии с которых немедленно выслал Петру I. В 1718 году били кнутом и сослали на каторгу Федора Рязанова «за непристойные в письмах… слова». Обычно при аресте письма не разбирали. Это делали чиновники Тайной канцелярии, сортируя «важные», «причинные» от тех, в которых «важности к Тайной канцелярии не явилось». По окончанию составлялся протокол: «Августа в 26 день в Канцелярию… взят под караул водошного дела мастер Иван Посошков, а сын ево малолетний Николай в доме ево, Ивановом, под караулом же, и письма ис того дому взяты в помянутую Канцелярию и розбираны, при взятья писем были канцелярист Семен Шурлов, лейб-гвардии Преображенского полку караульной первой роты капрал Яков Яновской, солдат четыре человека… Андрей Ушаков. Секретарь Иван Топильской». Так началось дело знаменитого публициста и мыслителя Ивана Посошкова.

Первое, что сделал кабинет-секретарь Екатерины I А. В. Макаров, посланный 8 мая 1727 года арестовывать княгиню А. П. Волконскую, так это тотчас же арестовал всю ее переписку. Позже, в 1728 году после доноса на нее слуг в имение Дедово, где она жила, нагрянул посланный верховниками преображенский сержант Леонид Воронов, который постарался сразу же захватить переписку Волконской. На детальном изучении писем Волконской и ее друзей строилось в мае 1728 года все расследование дела в Верховном тайном совете. Особым криминалом верховники признали принесенное доносчиками письмо брата Волконской А. П. Бестужева-Рюмина к Абраму Ганнибалу, «писанное цифирью», т. е. зашифрованное. В Сибирь немедленно направили указ, чтобы губернатор тотчас послал к жившему в это время в Селенгинске А. П. Ганнибалу нарочного офицера. Ему надлежало явиться на квартиру Ганнибала ночью и «незапно» обыскать его комнату, забрать все бумаги приятеля Волконской и выслать их в Москву. Заметим также, что каралась всякая попытка писать письма шифром, а также эти шифры («цифирную азбуку») придумывать и вести переписку между собой. Взятые письма и прочие улики пронумеровывали, укладывали в ящики и мешки и их опечатывали.

Зная роль документов как серьезнейших улик «для изыскания истины» (принятая официальная формула), люди, как уже сказано выше, стремились при первой же опасности уничтожить даже самую невинную переписку, что не всегда удавалось. При упомянутом выше обыске в доме Волконской в 1727 году арестованная Макаровым хозяйка успела-таки незаметно откинуть ногой в сторону письмо своего брата А. П. Бестужева, написанное шифром, и передать его служанке, которая потом шантажировала этим письмом свою хозяйку, требуя от нее вольной. Дворецкий А. П. Волынского Василий Кубанец в своих показаниях 1740 года упоминал, что накануне ареста его хозяин пересматривал и жег в камине какие-то бумаги и письма. Волынского об этом тотчас допросили и даже у малолетней дочери кабинет-министра пытались узнать, что же жег в камине ее отец. По каждому непонятному следователям слову, а тем более — шутке, выражению, какому-то значку на полях письма, автору или адресату приходилось давать обстоятельные пояснения. Адъютант Конной гвардии Камынин, состоявший в охране Брауншвейгской фамилии в Дюнамюнде, был тщательно допрошен в 1743 году по поводу одного места из своего письма. Жалуясь на свою жизнь в Риге, он писал приятелю в Петербург: «Прости, дорогой братец, ах как дурно живу! Потерял век, не тот теперь как был, научили бездельники, как жить». Следователи вопрошали молодого человека: «Оное в какой силе от тебя писано и кто бездельники, и в чем?» Камынин стремился успокоить следствия, ссылаясь на скучную жизнь в Риге, несравнимую со столичной и т. д.

Тщательно изучались отобранные при обыске конспекты даже разрешенных к чтению и хранению дома книг с тем, чтобы узнать «на какой конец выписывал ты пункты из книги „О государственном правлении“, клонящиеся более к вреду, нежели к пользе?» Так спрашивали в 1793 году арестованного сочинителя Федора Кречетова. Ранее такие же вопросы задавали в Тайной канцелярии другому большому книгочею Артемию Волынскому — обладателю большой библиотеки исторических сочинений. Тяжела была участь тех, кто сохранял письма преступников, даже если в ней ничего преступного и не содержалось. В 1721 году сурово наказали Семена Игнатьева — брата бывшего духовника царевича Алексея расстриги Якова Игнатьева, за то,