Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

таким глубоким секретом, что в инструкции предписывалось встречавшиеся в пути города объезжать по проселкам. Взятого в плен русскими войсками в Литве Фаддея Костюшко привезли в Петербург в конце 1794 года. Согласно секретному ордеру 4 ноября 1794 года конвой вез бунтовщика под именем некоего генерала Милашевича — на эту фамилию была выдана подорожная. В инструкции начальнику конвоя предписывались все обычные в этих случаях меры изоляции. Он же предупреждался: «Словом, чтобы до С. Петербурга никто, ни под каким видом, не знал кого вы везете, под наистрожайшим на вас и свиту вашу взысканием». Когда конвой приблизился к Петербургу, то было указано въехать «в город в темноту уже ночи, а не прежде». Въезд в город под покровом темноты был принят издавна — ночью привезли в 1739 году из Выборгской крепости в Петропавловскую Феофилакта Лопатинского. Привезя арестанта в Петербург, начальник конвоя сразу же сдавал его либо коменданту Петропавловской крепости, либо в Тайную канцелярию под расписку. После этого, как гласит инструкция В. Н. Татищева прапорщику Тарбееву, привезшему арестованного полковника Давыдова, «как онаго полковника примут, то его письма и достальные деньги (т. е. оставшиеся от расходов в пути. — Е.А.) в ту ж канцелярию объявить и требовать себе с солдатами возвратно отпуска».

Если арестант по дороге умирал, то о его смерти и похоронах конвойные делали запись в специальном документе. Когда нижегородский вице-губернатор князь Юрий Ржевский отправил в декабре 1718 года в Петербург большую группу раскольников, то он дал начальнику конвоя капралу Кондратию Дьякову особую инструкцию, в которой сказано, что если арестанты «станут … мереть и тебе их записывать именно». Сохранился и такой именной список: «1718 года, декабря в 10 день, Кондратий Нефедьев умер в Нижегородском уезде в Стрелицком стане, разных помещиков в деревне Карповке, и в той деревне свидетельствовали: староста Федоров, староста Филип Иванов и вышеписанным старостам оный умерший отдан схоронить в той же деревне». Из 22 колодников капрал в живых довез до Петербурга только 11 человек.

Благополучная доставка арестанта до столицы лежала на совести начальника охраны — при побеге арестанта его ждали, нередко, разжалование, пытки и каторга. В инструкции 1713 года нарочному, посланному из Преображенского приказа в Тверской уезд для ареста свидетелей, говорилось: «Дорогой везти с опасением, чтоб в дороге и с ночлегу не ушли и над собою и над караульщики какого дурна не учинили, а будет они караульщики, для какой бездельной корысти или оплошкою, тех колодников упустят, за то им караульщикам быть в смертной казни». Командиру конвоя майору Тулзакову, который в 1767 году вез из Архангельска в Ревель секретного арестанта (Арсения Мациевича), запрещалось вообще разговаривать с колодником, но при этом нужно было записывать все, что он говорил «причинного». В инструкции Тулзакову генерал-прокурор Сената, А. А. Вяземский писал: «Что же услышано вами или командою вашею будет (от арестанта. — Е. А.), то оное содержать до окончины живота секретно, а по приезде в Москву о том его вранье имеете вы объявить мне». В инструкции конвою арестантов — бывшего казанского митрополита Сильвестра и его охранника, на которого Сильвестр донес в 1732 году, было сказано, чтобы колодники между собой никаких разговоров не имели, «а ежели, паче чаяния в дороге из оных колодников учнет кто говорить непотребное … клепать им рот». О насильственном затыкании рта арестанту говорится во многих инструкциях охране. При доставке раскольников из Петербурга в разные тверские монастыри в 1750 году конвойные должны были также «класть в рот кляпья» особо разговорчивым колодникам и «вынимать тогда, когда имеет быть давана им пища». Такой предмет применяли к узникам в Западной Европе, и он назывался «ошейник немого». Его использовали также при мучительных казнях, чтобы казнимый не кричал. С таким кляпом, снабженным еще двумя острыми шипами, погиб на костре посредине римской Площади Цветов Джордано Бруно в 1600 году.

В других подобных инструкциях предписывалось везти арестантов раздельно, не давать им бумаги и чернил, острых предметов, не допускать к ним посторонних. Когда в 1718 году из Москвы в Ладогу повезли бывшую царицу Евдокию — старицу Елену, то конвойный офицер был обязан арестовывать всех, кто попытается передать колоднице письма или деньги. Еду для колодников следовало предварительно пробовать конвоирам (или, как сказано в инструкции 1732 года «на пищу давать им хлеб, переламывая в малые куски»). Арестантам не давали ножей, вилок, смотрели, дабы даже в мясе и рыбе не попадалось острых костей и «другого вредительного орудия», «чтобы себя чем не умертвили». В ордере генерал-губернатора Ю. Ю. Броуна поручику Тарханову 1788 года о доставке из Риги в Петербург самозванца «императора Ивана Антоновича» — купца Тимофея Курдилова сказано, что нужно не только смотреть «бодрственным оком, дабы арестант не сделал утечки», но и «равно наблюдать за конвойными служителями, чтобы он не сделал иногда покушения к уговору их об отпуске его».

Особые опасения властей вызывала возможность побега или спасения конвоируемого колодника кем-то из его сообщников. Для начальника конвоя Пугачева и его сообщников, которых везли из Яицкого городка в Симбирск, А. В. Суворов 17 сентября 1774 года составил инструкцию. В ней повторялись многие из условий доставки арестантов, о которых сказано выше, но при этом Суворов требовал, чтобы на привал вставали лагерем посредине чистого поля, а не в перелесках. При этом привал арестантов следовало окружать двойной цепью солдат. В деревнях арестантов можно было держать только на улице, а не в избах. Особенно тревожной для конвоя была ночь. Чтобы никто не покусился освободить Пугачева, конвой имел на вооружении три малых пушки, двигаться же ночью можно только с зажженными фонарями, два из которых следовало держать возле Пугачева. Арестанта нужно было не только доставить в срок, не дать ему сбежать, но и привезти здоровым, «в невредном сохранении». И при этом охране требовалось заботиться об узнике, думать о его здоровье, удобствах, еде и даже настроении.

Об одном узнике, которого везли из Пруссии в 1757 году, А. П. Бестужев-Рюмин писал М. И. Воронцову: «Опасательно, чтоб он, при нынешней по ночам довольно холодной погоде, в колодке и в железах живучи, от раны не умер». Конвой должен был особо внимательно следить, чтобы не было никаких попыток самоубийства. В инструкции 1727 года об аресте старообрядцев говорилось: при аресте «обобрав у них поясы … и ножи …, чтоб оные раскольщики, по обыкности своей раскольнической, себя не умертвили». В инструкции капитану А. П. Галахову, командовавшему охраной Пугачева в Симбирске, обращалось внимание на то, чтобы Пугачев «никоим