Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

class="p1">Услугами шпионов постоянно пользовались и другие правители для самых различных тайных целей: как для подготовки арестов, так и для сбора секретной информации. Шпионов посылали в кабаки выведать мнение народа и хватать для острастки всякого, кто позволит себе высказать критику в адрес властей. О том, что правительственные шпионы проводили время в кабаках, известно из разных источников. Сразу после установления регентства Бирона Шетарди писал: «Кабаки, закрытые в продолжении многих дней, открыты. Шпионы, которых там держут, хватают и уводят в темницу всех, кто, забывшись или в опьянении осмелится произнести малейший намек» о правлении Бирона. В 1773 году генерал А. И. Бибиков по доносу Гавриила Державина о готовящемся бунте двинутого в Поволжье Владимирского гренадерского полка, «писал секретно… к губернаторам Новгородскому, Тверскому, Московскому, Володимерскому и Нижегородскому, чтоб они, во время проходу полков в Казань мимо их губерний, а особливо гренадерского Владимирского, по дорожным кабакам приставили надежных людей, которые бы подслушивали, что служивые между собою говорят во время их попоек. Сие распоряжение имело свой успех, ибо по приезде в Казань получил он донесение от Нижегородского губернатора Ступишина, что действительно между рядовыми солдатами существует заговор положить во время сражения пред бунтовщиками ружья, из которых главные схвачены, суждены и тогда же жестоко наказаны». Недаром Екатерина II требовала от В. И. Суворова в 1762 году иметь по полкам «уши и глаза».

В ноябре 1748 года лейб-медик Елизаветы Петровны Иоганн-Герман Лесток узнал от слуг, что возле дома постоянно болтаются какие-то «незнаемые» люди. Они прохаживались то поодиночке, то вдвоем, одеты были в солдатские плащи или в серое ливрейное платье. Некоторые из них расспрашивали слуг об их барине, узнавали дома ли он, куда ездит, кто к нему приезжает. Из дела Лестока видно, что указ о слежке за лейб-медиком дала сама императрица, а начальник Тайной канцелярии А. И. Шувалов поручил наблюдение капралу Семеновского полка С. Каменеву и его солдатам. Приятель Лестока капитан Александр Шапизо также заметил, что при виде саней Лестока или его, Шапизо, эти люди прячутся или бегут за санями, чтобы узнать, куда направились сани. 9 ноября слуги Лестока одного из «шпигов» захватили, и Лесток, угрожая ему батожьем, сумел добиться признания, что слежку он ведет по указу начальства. Лесток понял, что его дни на свободе сочтены. Вскоре его арестовали.

Екатерина II часто требовала, чтобы Московский главнокомандующий А. А. Вяземский представлял ей сведения, собрав их «без огласки». Шпионской сетью в Петербурге ведал начальник столичной полиции, а в старой столице — московский обер-полицмейстер Николай Архаров. Именно Архарову императрица предписала навести «под рукой» справки о благонадежности некоторых людей, об их высказываниях, требовала установить за некоторыми подданными постоянный тайный надзор, наказывала выловить распространителей слухов. В начале сентября 1773 года она велела учредить надзор за генералом П. И. Паниным, не одобрявшим политику правительства. 9 сентября Волконский писал Екатерине, что он получил письмо императрицы о посылке в деревню Панина, где он жил, «одного надежнаго человека выслушать его дерзкия болтанья. На оное сим всеподданейше доношу: подлинно, что сей тщеславный самохвал много и дерзко болтает и до меня несколько доходило, но все оное состояло в том, что все и всех критикует, однако такого не слышно, чтоб клонилося к какому бы дерзкому предприятию. Я хотя всегда за ним мое примечание имел, а таперь еще удвою оное и употребил разные каналы его слова сведать, когда что уведаю, то тогда В. и.в. донесу». По-видимому, Панин понял, что за ним следят и несколько умерил свои критические высказывания о властях: «Примечательно есть, — пишет Волконский, — что он, Панин, с некоторого времени гораздо утих, в своем болтаньи несколько скромнее стал. Не знаю, происходит ли сия скромность от страха или для закрытия каких видов». 30 сентября 1773 года он сообщал императрице: «Я употребил надежных людей присматривать за Паниным (который на сих днях из деревни в Москву переехал), через оных известился, что он, как я и прежде доносил, стал гораздо в болтаниях своих скромнее…».

Екатерининское время примечательно тем, что агентам тайной полиции поручали наблюдать и за общественными настроениями. В этом состоял не только личный интерес императрицы, хотевшей знать, что о ней и ее правлении думают люди, но и новые представления о том, что мнение общества нужно учитывать в политике и, более того, нужно контролировать, обрабатывать и направлять в нужную власти сторону. Одним из первых постановлений о наблюдении за общественными настроениями стал указ регента Бирона 1740 года. Регент известен тем, что он засылал агентов на улицы Петербурга, чтобы послушать толки народа о «политическом моменте». 26 октября 1740 года он предписал главнокомандующему Москвы Салтыкову «в самом секрете… чтоб вы под рукою, искусным образом осведомиться старались, что в Москве между народом и прочими людьми о таком нынешнем определении (т. е. указ о его регентстве. — Е. А.) говорят и не приходят ли иногда от кого о том непристойный рассуждения и толкования». При появлении таких толкований Салтыков должен был немедленно сообщить в Петербург, «а между тем оное, без отлагательства и запущения, надлежащим образом пресечь и прекратить». Однако только при Екатерине II этой деятельности розыска стали уделять особое внимание, что мы можем видеть из переписки императрицы с Н. И. Паниным после убийства в Шлиссельбурге Ивана Антоновича в августе 1764 года и особенно во время восстания Пугачева. В декабре 1773 года, когда восстание вызвало волну слухов, М. Н. Вяземский сообщал, что он распорядился послать «надежных людей для подслушивания разговоров публики в публишных соборищах, как-то в радах [торговых рядах], банях и кабаках, что уже и исполняется, а между дворянством также всякие разговоры примечаются». Тогда, как и позже, сыск собирал слухи, а потом их обобщал в своих докладах. Впрочем, уже тогда проявилась характерная для тайных служб черта. Под видом сбалансированности и взвешенности выводов, руководству представлялась приукрашенная информация. Чем выше по иерархической лестнице власти поднималась информация о том, что «одна баба на базаре сказала», тем существеннее она подправлялось чиновниками.

В конце 1773–1774 годов, когда восстание Пугачева взбудоражило русское общество, главнокомандующий Москвы князь Волконский посылал государыне вполне успокаивающие сводки о состоянии умов в старой столице, выпячивая патриотические, верноподданические настроения ее жителей: «Болтанье теперь больше в том состоит, а паче между простым народом (как я прежде доносил) относительно до генерал-майора Кара (потерпевшего поражение от войска Пугачева. — Е. А), которого народ бранит, называя его трусом и говорят: „Какой он генерал, что не мог с таким бездельником управиться…! Его бы надо повесить! Я радуюсь,