Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

они были взяты, «сколько возможно в одно время, дабы друг про друга не сведали и уйти не могли». Письма и бумаги всех арестованных надлежало собрать вместе и опечатать в мешки. Везти задержанных в крепость следовало ночью, чтобы не привлечь ничьего интереса. При этом арестанты не могли находиться вместе ни одной минуты, «чтоб друг с другом не говорили, также и никого говорить с ними не допускать; ни пера, ни бумаги не давать и в прочем все те же предосторожности взять, как с такими крамольниками принадлежит».

В этой инструкции отражены все те принципы ареста политических преступников, о которых шла речь выше (внезапность, секретность, одновременность арестов, особое внимание к уликам, осторожность при конвоировании и т. д.). Однако в инструкции Ушакову есть разделы, которых мы обычно не встречаем в типовых, выданных гвардейскому прапорщику или сержанту, указаниях об аресте. Неординарность инструкции Ушакову в том, что ему предлагалось сразу же после захвата Черкасского и его сообщников, не мешкая, прямо на месте начать расследование преступления. Весь расчет немедленных допросов строился на внезапности и демонстративной строгости ареста, что должно, по замыслу авторов инструкции, смутить преступника и облегчить его разоблачение. Черкасского следовало сразу же начать допрашивать по положениям извета Миклашевича, а также на основе захваченных при аресте документов.

В инструкции Ушакову конкретно сказано, что нужно искать в бумагах губернатора, а именно — присланное на его имя из-за границы письмо доносчика Миклашевича (о котором властям стало известно из доноса). Дело в том, что Черкасский послал Миклашевича за границу для установления связи с голштинским герцогом Карлом-Фридрихом, отцом внука Петра I, сыном его дочери Анны принцем Карлом-Петером-Ульрихом (будущим Петром III). Миклашевич должен был с дороги сообщать Черкасскому о том, как проходит его поездка. По мнению авторов инструкции, это письмо являлось наиболее сильной уликой против губернатора при обвинении его в измене. Ушакову предписывалось, обнаружив это письмо Миклашевича в бумагах губернатора, начать сразу же допрашивать Черкасского о его преступной переписке с заграницей. При этом Ушаков не должен был говорить Черкасскому ни слова, что Миклашевич подал на него извет, что доносчик находится в России и даже привезен Ушаковым в Смоленск. «Ежели — отмечено в инструкции, — он в том винится, то тотчас требовать от оного, чтоб он, без всякой утайки, объявил всех тех, которые в сем злодейском деле причастны, кои о том хотя только ведают и, ежели объявит, то тотчас надлежащий меры взять, чтоб они, без разглашения, пойманы и за караул взяты были…» Столичные власти особенно тревожили возможные связи Черкасского с Украиной, о чем сообщил им изветчик. В инструкции Ушакову сказано об этом: «Особливо его, губернатора, спрашивать к кому он, по письму герцога Голштинского, в Украину писал и о чем он писал, и какой ответ получил, и где те письма, и какое согласие и намерение с ними имел, и, если что важно в том откроется, то того же часу послать нарочного на Украину (к командующему русскими войсками на Украине генералу Вейсбаху. — Е. А.) … и велеть ему тамошних причинных по тому же немедленно арестовать». В столице Украины Глухове при гетмане находился генерал Семен Нарышкин, которому как родственнику герцога Голштинского императрица Анна Ивановна не доверяла. Поэтому здесь Ушакову предписывалось «смотреть, не найдется ли за ним какой след». Опасения мятежа в военное время в пограничной Смоленской губернии казались столь велики, что Ушакову было указано содержать арестованных «в наивысшем секрете, чтоб прежде времени отнюдь в народе не разгласилось». Ему же следовало внимательно наблюдать за настроениями смоленской шляхты, которую подозревали в симпатиях к только что избранному против воли России польскому королю Станиславу Лещинскому. Ушаков не должен был допустить попыток мятежа смолян, и с этой целью начальнику Тайной канцелярии на время операции были переподчинены воинские части, стоявшие в Великих Луках и в Торопце.

Инструкцию составляли люди (думаю, что среди них был А. И. Остерман), которые стремились предусмотреть все возможные случайности. Они надеялись на то, что высокопоставленный порученец будет действовать быстро и неожиданно для преступников. Так, в случае «упрямства» Черкасского на допросах, ему приготовили следственный «сюрприз» — очную ставку с доносчиком Милашевичем, которому Черкасский доверял как близкому человеку и через которого он хотел поддерживать связь с герцогом Голштинским. По расчетам Черкасского, Милашевич должен был находиться в это время в Германии, в Киле. Эффект незапного появления изветчика, тайно привезенного Ушаковым в Смоленск, предстояло усилить очной ставкой губернатора со служителем, через которого Миклашевичу было передано письмо Черкасского, а также с его личным секретарем, знавшим тайные дела своего начальника. При этом Ушакову разрешалось подготовить секретаря к очной ставке с его шефом: «Пожесточае поступать, дабы подлинную правду из него выведать». «Пожесточае» — означало провести допрос жестко, с угрозами, запугиванием, хотя и без пытки. Методы, примененные Ушаковым, достигли полного успеха — арест Черкасского в Смоленске прошел быстро и гладко. Губернатор, деморализованный внезапным появлением в городе начальника страшной Тайной канцелярии, сразу же признал свою вину, дал подробные показания, написал жалостливую челобитную на имя императрицы и, вместе с другими колодниками, был благополучно доставлен в Петропавловскую крепость.

Допрос сразу же после ареста применил и обер-прокурор Сената В. А. Всеволожский, приехавший в 1769 году в Устюжну-Железнопольскую расследовать дело корнета Ивана Батюшкова, который говорил о себе как о сыне английского короля и Елизаветы Петровны. Как писал в отчете Всеволожский, при встрече с Батюшковым он «хотел первое смятение чувств его употребить себе в пользу к открытию дела, мне порученного, и для того объявил данное мне высочайшее повеление об исследовании над ним, Батюшковым, по показанию Опочинина, не сказав, однако же кто на него доносит. После сего я увещевал его и, приводя к чистосердечному покаянию, спрашивал у него по заготовленным статьям».

Сочинением инструкций подготовка к аресту политического преступника не ограничивалась. В ряде случаев нам известно, что до ареста за подозреваемым велось наружное наблюдение. Об этом писал голландский дипломат де Би, переписка которого с Гаагой летом 1718 года во время дела царевича Алексея Петровича подверглась перлюстрации, а за самим дипломатом следили. Он сообщал в Гаагу: «Я узнал от слуг моих, что … в течение трех недель, с самого раннего утра, безотлучно находилось в саду моем неизвестное лицо, которое записывало всех, приходивших ко мне …, я ни разу не выходил из дому без того, чтобы за мною не следили издали двое солдат, чтобы видеть, с кем я буду разговаривать дорогою». Позже вице-канцлер П. П. Шафиров подтвердил дипломату, что