Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

за ним следили — русскому правительству не нравились его депеши в Голландию, и поэтому решили проследить, откуда он для них черпает материал. По этому же делу еще до ареста была установлена слежка и за близким к царевичу Алексею Петровичу А. В. Кикиным. Петр I писал из Москвы в Петербург А. Д. Меншикову, что еще до отъезда в Москву на расследования «вам я приказывал при отъезде, чтоб на него око имели и стерегли, чтоб не ушел».

Шпионаж за иностранцами и собственными подданными был делом обычным в России с незапамятных времен. Речь идет не о добровольных или вынужденных доносчиках, а о службе более-менее профессиональной. Адам Олеарий описывает как в Москве XVII века боролись с матерщиной: «Назначенные тайно лица должны были по временам на переулках и рынках мешаться в толпу народа, а отряженные им в помощь стрельцы и палачи должны были хватать ругателей и на месте же, для публичного позорища, наказывать их». Шпионами были, как правило, люди из полиции, переодетые солдаты, мелкие чиновники, торговцы, преступники, которых поймали с поличным, но выпустили, чтобы они «отрабатывали» свою вину. Дело 1740-х годов о Ваньке Каине показывает, как это происходило в жизни. Ванька Каин, крупный московский вор и грабитель, «покаялся» перед властями, выдал несколько десятков своих товарищей и стал официальным «доносителем» Сыскного приказа. При этом он, как сказано выше, взялся за старое дело, сочетая сыскную и доносительскую работу с ремеслом вора и грабителя. Когда впоследствии Каина спросили, почему он не выдал целую банду уличных воришек, снимавших на улицах с людей шапки, то Каин отвечал, что все они работали на него: если требовалось найти какую-нибудь ворованную вещь или пропавшего человека, они рассыпались по Москве, по всему ее «дну», и находили то, что нужно было Ваньке и его клиенту. Этими же средствами пользовалась и тайная полиция для добывания различных сведений.

В документах XVIII века часто употребляется выражение «под рукой», что означает тайные действия, секретный сбор материалов и сведений. Такие задания часто давала главнокомандующему Москвы С. А. Салтыкову императрица Анна Ивановна, которая писала ему: «Как возможно тайным образом истину проведать и к нам немедленно написать». С помощью шпионов, которые в 1740 году по выражению людей тех лет, «лежали на ухе» у регента империи герцога Бирона, он узнавал многие придворные тайны и мнения и жителей Петербурга о его правлении. Впрочем, помогло это ему, как известно, мало — вскоре Бирона сверг Миних. За цесаревной Елизаветой Петровной, которую императрица Анна Ивановна, а потом и правительница Анна Леопольдовна опасались как возможной конкурентки в борьбе за престол, в 1730 — начале 1740-х годов был установлен постоянный тайный присмотр. В 1742 году, после того, как Елизавета оправдала все-таки опасения своих предшественниц и стала императрицей, Миниха обвинили в том, что он шпионил за цесаревной. В оправдание он говорил, что организовать слежку за цесаревной приказала ему, еще в 1731 году сама императрица Анна Ивановна, «понеже-де (Елизавета. — Е. А.) по ночам ездит, и народ к ней кричит, показуя свою горячность, кто к ней в дом ездит». Возле дворца цесаревны учредили особый тайный пост — «безвестный караул», при котором долгое время, «бессменно для присматривания», находился урядник Щегловитов. В январе 1741 года на этом посту стояли аудитор Барановский и сержант Оберучев. Тем самым они исполняли именной указ правительницы Анны Леопольдовны, которая через гвардейского майора Альбрехта предписала Барановскому: «На том безвестном карауле имеет он смотреть во дворце… Елизавет Петровны: какия персоны мужеска и женска полу приезжают, також и Ея высочество… куда изволит съезжать и как изволит возвращаться, о том бы повсядневно „Подавать записки по утрам ему, майору Альбрехту“», — что тот и делал. Для этого Барановскому отвели специальную квартиру в соседнем с дворцом доме, из которой, по-видимому, и велось наблюдение за всеми посетителями дворца Елизаветы. Квартира-пост была строго засекречена, и о сохранении тайны ее помощника Барановского сержанта Оберучева предупреждали под страхом смерти. Утренние записки-отчеты шпионов сразу попадали к мужу правительницы, принцу Антону-Ульриху.

Брауншвейгскую фамилию, стоявшую тогда у власти, беспокоили в первую очередь тайные связи Елизаветы с гвардейцами, а также с французским послом маркизом Шетарди, о приезде которого к Елизавете предписывалось рапортовать немедленно начальству. Позже, на следствии по делу Миниха в 1742 году, Оберучев показал, что «Альбрехт, бывало спрашивал, что не ходят ли к государыне Преображенского полку гренодиры?» — и он, Оберучев, на то ответствовал, что «не видно, когда б они ходили». Из допроса еще одного шпиона — Щегловитого, видно, что Миних приказывал ему нанимать извозчиков и ездить по городу вслед за экипажем Елизаветы Петровны. Когда весной 1741 года возникла опасность сговора Елизаветы с Минихом, то и за домом фельдмаршала установили тайный надзор. По личному указу принца Антона-Ульриха секунд-майор Василий Чичерин с урядником и десятком гренадеров «не в солдатском платье, но в шубах и в серых кафтанах» следили за домом Миниха. Они имели инструкцию (в верности которой их заставили присягнуть), «что ежели оный фельдмаршал граф Миних поедет из двора инкогнито, не в своем платье, то б его поймать и привесть во дворец». Из позднейшего допроса Чичерина на следствии 1742 года видно, что гренадеры следили за домом Миниха по ночам и делали это посменно, а гренадеры к тому же показали, что сам Чичерин «за ними смотрел, чтоб они всегда ходили и их бранивал, ежели не пойдут». Чичерин возмущался не без основания: каждый гренадер-шпион получал за работу огромные тогда деньги — 20 рублей, а капрал — 40 рублей. По-видимому, власти внедрили «надежных людей» (так это называлось в документах) и в число слуг цесаревны, с чем связан внезапный арест в 1735 году регента хора цесаревны Петрова, причем у него сразу же забрали тексты подозрительных пьес, которые из Тайной канцелярии передали на экспертизу Феофану Прокоповичу. Следует отметить, что к 25 ноября 1741 года, когда Елизавета совершила государственный переворот, сведения о подготовке путча правительство Анны Леопольдовны получило из самых различных источников, как из-за границы (через Стокгольм, Лондон, Бреславль), так и в самом Петербурге — через доносы и наружное наблюдение. Ни одно тайное свидание заговорщиков не проходило мимо тайных агентов. Данные о заговоре Елизаветы и ее сторонников отличались полнотой и с несомненностью свидетельствовали об угрозе государственной безопасности. Однако Анна Леопольдовна не использовала их по назначению, а, наоборот даже проговорилась о своих подозрениях цесаревне в личной беседе, чем и подтолкнула последнюю к решительным действиям в ночь на 25 ноября 1741 года.