Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

напротив поднял шум: «Нет супа!» — то ли забыли раздать, то ли украли.

Наконец пришла медсестра, но вместо того чтобы разобраться, отругала его — Что толку теперь говорить? Сиди и не жалуйся. Всё потому, что раздачу еды поручили пациентам.

Это обычная здесь практика — назначать из числа более здоровых «старост», которые следят за порядком и разносят пищу.

Власть таких старост почти абсолютна: они могут решить, кому дать добавку, а кого оставить без супа.

На них же возложена и обязанность доносить на тех, кто нарушает тишину.

Больница получает бесплатную рабочую силу, а пациенты — видимость привилегий.

Но цена этой видимости — предательство тех, кто слабее тебя.

В изоляторе наискосок, похоже, сломался туалет со смывом.

После каждого использования приходится носить воду ведром и сливать вручную.

Сидящий там пациент кричит — Дайте воды в ведре! Тогда пациент, отвечающий за уборку возле изолятора, огрызается — Вот теперь сам и нюхай! Юкимасе-куну со вчерашнего дня разрешили слушать транзисторный радиоприёмник.

Диск-жоккей по радио ставит «Блюз запора», который сейчас популярен в Америке. Кажется, у меня самого начался запор.

Другие тоже постоянно жалуются на недомогание. Юкимаса-кун с момента госпитализации……с момента поступления ни разу не сходил по-большому и мучается. — Медсестра, у меня не выходит какать.

Что мне делать? Не дадите ли какое-нибудь лекарство? — Запор — его нужно лечить собственным желанием.

Встал утром — выпей воду и садись на унитаз, выйдет или нет. Как ни думай, главная причина — недостаток движения.

В комнате в три татами не подвигаешься, даже стакан воды не нальёшь свободно.

И вдобавок — общая палата.

Понадобится время, чтобы научиться спокойно сидеть на корточках перед другими людьми. Одна из целей изолятора — «предотвращение самоубийств».

Пациента с депрессией и т. п., если его оставить в общей палате, не уследишь, поэтому его помещают в изолятор.

Но, подумать, умереть в этой трёхтатамишной комнате проще простого.

Разорвать одежду, сделать верёвку, зацепить за решётку верхнего окна — легко повеситься.

И даже если умрёшь, полдня никто не заметит.

Что же это получается — иди и умри? До поступления в эту больницу я решил узнать об изоляторе заранее и спросил у одного известного психиатра.

Вот что он сказал — Изолятор предназначен для того, чтобы добиться успокаивающего эффекта у возбуждённых пациентов.

В тихом лесу никому не захочется буянить.

Для успокоения обстановка должна быть непременно комфортной. В этом изоляторе, где нахожусь я, стресс только нарастает, и никакого успокаивающего эффекта на психику ожидать не приходится.

Но с этим местом я скоро прощусь. Перед обедом меня переводят в общую палату.

Как собака, которую спустили с цепи, радостно бегает по двору…В этом третьем отделении, помимо комнаты в сорок пять татами, куда меня поместили, есть ещё три комнаты примерно по тридцать пять татами.

В моей комнате — двадцать пять пациентов.

У восточной стены сложены тюки — каждое завёрнутое одеяло, перевязанное поясом.

Окна на юго-западе и севере — зарешечённые.

Освещение солнечным светом, вентиляция хорошие.

Место похоже на городской зал для дзюдо. Я быстро понял, в чём дело. — Эй, воды принеси, — командуют одни.

— Сходи посмотри, сколько сейчас времени.

— Ноги разотри. Командным тоном пациентов удобно эксплуатируют.

Возраст — около тридцати.

Небольшого роста, но физически силён. «Сначала нужно засвидетельствовать почтение этому тюремному старосте», — подумал я и поздоровался, чтобы войти в доверие.

Когда я рассказал, что поступил в больницу с алкоголизмом, он меня наставил — Здесь мы, алкоголики, самые умные.

Если не пьём — то мы выше санитаров.

А галлюцинации — это, говорят, признак чувствительности. С этими словами он указал на свою голову. По его словам, раньше он был в банде якудза, совершил уголовное преступление и сидел в тюрьме префектуры Ибараки.

В разговоре с ним часто звучало: «Когда я сидел…» Похоже, он работал уличным музыкантом в весёлых кварталах и круглый год поёт шлягеры.

Причём всегда одну и ту же песню. В палате алкоголиков, включая меня, пятеро.

Меньшинство, но в этом тесном психиатрическом отделении они подавляют всех — и физически, и интеллектуально.

Если присмотреться, в других палатах тоже есть алкоголики с тюремным прошлым и игроманы, которые устанавливают тесные связи с нашим «боссом» и важничают. Удивительно, как эти «боссы» умеют подлизываться к персоналу.

Стоит им мельком увидеть кого-то в коридоре — они уже бегут в дежурку пить чай.

И как ловко отвечают, когда медсёстры их окликают. Правда, у этого «авторитета» есть и плохая привычка — он легко выходит из себя.

Но, с другой стороны, когда он видит, что персонал жестоко обращается с пациентами, то пишет письма их родственникам, предупреждая об опасности, — проявляет принципиальность. Больнице полезен такой крепкий мужчина, как он.

Если он стоит у раздаточного окошка, никаких приписок, вроде «лишняя булка», не случается.

Даже там, куда не доглядывает медсестра, дисциплина соблюдается. А как он разговаривает! Например — Слышал, ты, сука, недавно стучать стал? А? Я всё просек.

Попробуй только.

На воле ты бы у меня не выжил, гад. И рука у него быстрая — сразу и бросить, и пнуть.

Не каждому дано так смотреть.

Чувствуется опыт сотен драк. От таких разговоров, наверное, и темы одни и те же.

А пациенты с шизофренией, например, только услышав это, начинают дрожать. В эту палату приходит одна газета, но сначала её торжественно подносят господину «тюремному старосте». В отделении стоит один старый телевизор.

Картинка рябит, от него устают глаза, но для примерно сотни пациентов это единственное вечернее развлечение.

После ужина в четыре часа до отбоя в девять наша палата превращается в телевизионную комнату.

Право выбора канала, конечно, у «старосты».

Он стелет футон, повернув голову к южному окну, направляет телевизор на себя и смотрит лёжа.

Любимое — эстрадные песни, исторические драмы…В этой большой палате был