Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

которые там толпились, уставили на меня свои мутные, безжизненные взгляды.

В моей затуманенной голове промелькнуло чувство: «Страшно». Мне очень стыдно, но тогда я ещё не избавился от предрассудка, что люди с психическими расстройствами — страшные.

Однако сейчас, после этой госпитализации, я сожалею о том, насколько ошибочным было моё понимание. Оставили в одних трусах.

Дали фланелевую больничную пижаму — короткую, с вылезающими коленками.

Из-за алкоголя голова работает плохо.

Сначала я лёг на койку. Грохот.

Ржавая железная дверь грубо захлопнулась.

Лязгнул замок. Хотя я был готов к этому, с того самого момента — что бы со мной ни происходило, как бы я ни кричал — этот голос уже никогда не должен был достичь снаружи.

«Комната в комнате».

Мне говорили, что даже если там произойдёт подозрительная смерть, изолятор — это место, где всё замнут и приведут в порядок. Если моя личность раскроется — что тогда? Вдруг мне по ошибке сделают укол и… «смерть от несчастного случая»… Жена собиралась просить о выписке…Был ли это обеденный час? Кто-то грубо грохнул алюминиевым подносом — я проснулся.

Это был обед.

Из-за алкоголя и напряжения аппетита нет.

Я оставил еду и снова заснул.

Теперь меня разбудила медсестра. — Раз вы не едите, сделаем вам укол глюкозы. Огромный шприц вонзился в левую руку. Снова сплю.

Бужусь от мужчины в белом халате.

Меня сфотографировали для лицевого снимка.

Неужели пациентов так много, что без вывешенных фотографий не запомнить лица? Или это фотография на случай побега? Принесли ужин: жареный тофу, тушёные редис и морковь, нарезанные соломкой.

В супе — картошка и пекинская капуста.

Холодная ячменная каша.

Я не притронулся. Голос был добрым и ласковым. Хотя я не алкоголик, я проник в больницу, притворившись алкоголиком.

Обманывать людей — неприятное чувство.

Особенно когда медбрат, который дал мне лекарство вечером, обращается ко мне добрым голосом.

«Прости…» Но чтобы раскрыть закрытость психиатрической больницы, не было другого способа. «Не был ли бы меньше мой "грех", если бы меня наняли временным сотрудником?» — «Нет, если не лечь в больницу пациентом и не смотреть с точки зрения пациента, можно неправильно понять проблему.

Так и надо».

И так далее — бесконечные вопросы и ответы самому себе по поводу событий сегодняшнего дня.

Сон становится всё более далёким. Я вспоминаю случай в конце 1968 года в больнице Куриока в Осаке: директор и медсёстры забили пациента насмерть не битой, а чем-то другим [возможно, опечатка: «бэтто» вместо «батто»? Смысл: убили жестоко].

Директор оформил это как «смерть от болезни».

Но пациент выбросил наружу записку, обмотанную камнем, и преступление раскрылось. Без такой удачи голоса пациентов никогда не достигали бы внешнего мира — такова была реальность психиатрических больниц до сих пор. Разве можно так легко избавляться от людей?

Когда сортир — дыра в полу

Пол бетонный.

Две циновки-татами.

На высоком потолке — постоянно горящая лампочка ватт на сорок.

В стене, выходящей в коридор, на уровне груди проделано смотровое отверстие.

Напротив — зарешеченное верхнее окно.

Стекло разбито примерно на четверть и заклеено картоном.

Оттуда напрямую дует северный ветер. Татами протёрты до основы, видна солома.

Тонкое матрасное одеяло.

Простыни нет.

Одно серое шерстяное одеяло и одно тонкое верхнее одеяло.

Вчера я не заметил, но при ближайшем рассмотрении на матрасе повсюду рассыпан белый порошок.

Это перхоть.

Похоже, предыдущий жилец долго здесь лежал, а когда я поступил, его поспешно выселили. В левом дальнем углу этой комнаты находится туалет.

Никакого белого фаянса нет.

Длина пятьдесят сантиметров, ширина тридцать, глубина около сорока — но дна не видно из-за застоявшейся жижи.

Вода не смывается как следует, только иногда, когда кто-то наступает на педаль в коридоре, по дну что-то течёт.

Вроде бы смывной, но устроен так, что целиком не промывается.

Из трубы, кажется, постоянно поднимается зловоние. Вонь стала невыносимой, я попробовал накрыться одеялом с головой.

Но там оказалось душно.

Как наутро после того, как хлебнёшь сакэ, когда мутит от запаха собственной мочи, — этот запах перезрелой хурмы пропитал одеяло.

На стене, как детские каракули, выведено: «Свобода, свобода, бог…» А дальше что-то неразборчивое, будто рука дрожала.

Ещё ниже, еле заметно, кто-то приписал: «…закрой дверь, и никто не услышит». Бетонная стена.

Изолятор.

Хочется закричать: «Боже, простите меня!» В противоположность убожеству этого изолятора, вход в больницу был довольно нарядным.

Стены были облицованы чем-то вроде разноцветных керамических плиток.

Кресла — красные и кремовые, наверное, для пациентов, приходящих за лекарствами, и их семей.

Двери в административный отдел и аптеку — красные и жёлтые.

Позже я узнал от жены: в приёмной комнате, куда провожают родственников, стояли куклы-ребятики, зелёный диван на кирпичного цвета полу.

На стене — благодарственное письмо: «За выдающийся вклад в борьбу с пьянством.

начальник управления по борьбе с пьянством региона Канто-Синъэцу. Увидев такой светлый вход, разве кто-нибудь сможет вообразить этот запах из изолятора, грязь на одеялах? Семь часов утра.

Мальчик, похожий на умственно отсталого, принёс на алюминиевом подносе завтрак: две дольки такуана, щепотку тушёной ламинарии, а ещё такой же ледяной, как и накануне, суп «су» и ячменный рис.

Бантя.

Ячменный рис — не оставили ли его с прошлого вечера? Он был рассыпчатым, будто только что вынутый из холодильника, на вкус — как сырое зерно.

А палочки, размокшие от воды, — неизвестно, сколько раз их уже использовали. — Сделаем анализ крови, — сказала медсестра и взяла кровь шприцем. Врач, с виду нерешительный, в сопровождении социального работника прямо в комнатных тапочках поднялся на татами. — Как самочувствие? — спросил он.

— Нормально.

— Помните, что было вчера?

— Ну… — ответил я, и только. Врач молча кивнул,