Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

Это не больница. Юкимасе-куну, похоже, поставили диагноз «расстройство характера» — крайне размытый критерий оценки. Эта больница — не исключение: в психиатрических больницах есть «больные» с диагнозом «расстройство характера» или «психопатия».

Хорошо известно, что их немало.

Тем не менее их здесь содержат.

По требованиям общественной безопасности или ради наживы… Скорее всего, и то и другое. Днём настала очередь идти в баню.

Выстроившись в колонну, мы медленно идём по крытому переходу. Баня, отделанная белым кафелем, на первый взгляд выглядит чистой.

Но если присмотреться… и кафель, и тазы покрыты слоем грязи.

Похоже, эту баню ни разу не чистили моющим средством. Горячая вода — как в горячем источнике: казалось бы, плавают хлопья серы, но нет.

Это явно грязь.

Старик, который почти не может двигаться, входит шатаясь.

«Давай быстрее!» — кричит на него молодой пациент.

Одежда пациентов с ограниченными возможностями пропитана калом и мочой.

В раздевалке стоит сложный, тяжёлый запах — он смешивается с паром и кажется почти осязаемым. Один человек, вышедший из тюрьмы Футю, рассказывал мне: «В тюремной бане вода была чистая, никакой грязи не плавало». Но, что отрадно, тела таких стариков моют молодые пациенты.

На самом деле, как я позже узнал, это было приказание со стороны больницы. Стоит ли заходить в такой грязный бак с водой? Здесь есть пациенты с недержанием, есть больные с нейросифилисом… Но холодно… И всё-таки я зашёл — чистота тела здесь единственное, что ещё сохраняет человеческое достоинство. Под крытым переходом находилась лестница, ведущая к жилым домам врачей.

По пути обратно в палату я услышал, что строительство этой бетонной лестницы выполнялось с использованием труда пациентов. Сегодняшняя едаОбед: одна сушёная ставрида, немного спагетти, мисо-суп, ячменный рис.

Я съел только гарнир — рассыпчатый рис никак не лез в горло. Ужин: одна котлета-крокет, кунжутное аэ с морковью и пекинской капустой, две дольки такуана.

И даже на такуан любезно полили соусом.

Ячменный рис впервые был чуть тёплым.

Видимо, я действительно проголодался — в животе урчит.

Съел весь гарнир и примерно четверть риса. Если всё время лежать без движения, тело слабеет — это хорошо заметно.

От бани я сильно устал.

Разговаривать с Юкимасой-куном тоже тяжело.

Хочется спать.

Клетка

Может быть, из-за того, что я всё время лежу, болят коленные и тазобедренные суставы.

На мне верхняя рубашка, поверх неё ещё одна, под штанами — трусы и тёплые кальсоны.

Сверху фланелевая пижама.

Но всё равно холодно, и ноги, например, не хочется вытягивать.

Ужасно хочется лечь на спину, раскинувшись.

Если бы у меня был неврит или геморрой, симптомы бы обязательно обострились.

Хорошо, что я здоров. Время от времени можно выйти в коридор, когда открывают железную дверь.

В это время в маленькую печку перед комнатой медсестёр подбрасывают дрова.

Всего на пять минут, но можно согреть тело.

Эта печь — единственный отопительный прибор для всех ста человек нашего третьего отделения, включая изолятор и четыре большие палаты.

Одна печь на сотню людей в середине зимы. Рядом с комнатой медсестёр было три клеткоподобных помещения, отличных от изолятора.

После завтрака я, воспользовавшись суматохой, пробрался посмотреть. Там комната и коридор были разделены железной решёткой.

В одной комнате — восемь татами, шесть циновок.

И, как обычно, туалет.

Здесь он был не прямоугольным, а овальным.

И там находились шесть живых трупов.

Они лежат на спине, пристально глядя в одну точку на потолке, жуют хлеб.

Некрепкими руками берут палочки, пьют мисо-суп, но кусочки лука не могут нормально взять в рот — застревают под носом.

Они отчаянно пытаются запихнуть их в рот.

Пьют из чашки для младенцев.

Кому-то, видимо, захотелось в туалет — он садится на корточки над отверстием.

И при этом не может просто поднять подол кимоно — он волочится по полу.

Никто не помогает.

Никто даже не смотрит в их сторону.

Это не отделение больницы — это загон для скота, который ещё не умер, но уже перестал быть людьми.

Все эмоции — радость, гнев, печаль, веселье — уже, наверное, полностью стёрлись.

На лицах стариков нет никакого выражения. Когда еда закончилась, один попытался взять стопкой дюралевые миски, но движения были неуверенными.

В следующий миг — «грохот!» — он всё рассыпал, и одна миска выкатилась за решётку в коридор.

Попытавшись её подобрать, он выполз в коридор.

Молодой пациент из общей палаты прибежал: — Эй ты! Залезай обратно, скотина! И, загнав его обратно в комнату, с грохотом захлопнул решётчатую дверь и заложил её толстым деревянным засовом. Туалет здесь устроен так, что можно протянуть руку сквозь решётку и самому нажать на кран.

Только что один человек…В том туалете один дедушка начал мыть лицо.

Меня чуть не стошнило только что съеденным. К моему удивлению, у входа в эту комнату висит деревянная табличка с надписью «Нечистая комната».

Это не каракули.

Это официальная вывеска, установленная персоналом больницы. Греясь у печки, я как бы невзначай расспросил молодого пациента о стариках. Иногда приходят родственники на свидание.

В таких случаях более здоровые пациенты помогают им: переодевают с ног до головы, вытирают, переодевают в чистую одежду (из грязной, перепачканной нечистотами), взваливают на спину и выносят в комнату для свиданий.

Присутствующая медсестра якобы объясняет родственникам: «Еды у нас вдоволь, и печка близко» — и тому подобное. По рассказам, многие из стариков не были психически больными с самого начала.

Они просто состарились, у них развилась энцефаломаляция, и они впали в маразм.

Как обуза для семьи — сыновья, дочери… И вот они здесь. Завтрак: одна булочка коппэпан, джем в маленьком полиэтиленовом пакетике, мисо-суп с луком.

Съел всё.