Читать книгу - "Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года - Кадзуо Окума"

директоров сейчас обращается ко всем членам с призывом к самоограничению и самосознанию».

Это заявление — редкий случай, когда профессиональное сообщество публично признало системные проблемы.

Однако, как я покажу в следующих главах, одних призывов оказалось недостаточно.

Без изменения экономических условий и правового надзора любые самоограничения остаются лишь благими пожеланиями.

Однако окружной суд Осаки, рассматривая уголовное дело, фактически проигнорировал эти обстоятельства и приговорил истца к семи годам каторжных работ, не дав должной оценки незаконному удержанию со стороны больницы.

Истец убеждён, что если бы он не был незаконно лишён свободы на протяжении двух лет и двух месяцев, он не совершил бы убийства.

Больница Ясуда своими действиями создала условия, в которых убийство стало если не неизбежным, то крайне вероятным.

Этот иск, поданный из следственного изолятора, стал первым в истории Японии случаем, когда пациент, совершивший убийство в психиатрической больнице, потребовал компенсации от самой больницы за незаконное удержание.

Дело тянулось несколько лет.

Насколько мне известно, точкой в нём стал отказ в удовлетворении иска на том основании, что «истец сам совершил тяжкое преступление, и его показания не могут быть признаны достаточным доказательством».

Больница же, сменив вывеску, продолжала работать.

Но остаётся вопрос: если бы Ота Сиро не был незаконно заперт в больнице Ясуда на два года и два месяца, совершил бы он убийство? Я не знаю ответа.

Знаю только, что больница, которая превращает человека в «исчезнувшего», а затем в убийцу, несёт свою долю ответственности.

И что японское правосудие, так тщательно охраняющее процедуры для обычных граждан, оказалось бессильно перед закрытыми дверями психиатрических палат.

Моя собственная госпитализация продлилась всего двенадцать дней.

За это время я не превратился в «исчезнувшего».

У меня были жена, коллеги, редакция, которые знали, где я нахожусь.

У подсудимого Оты не было никого.

Больница стала его миром.

И в этом мире не было ни закона, ни справедливости, ни надежды.

Были только правила, которые менялись по желанию санитаров, побои, унижения, бесплатный труд и решётки.

«Решётки — против болезни, а не против человека», — говорил психиатр.

Но болезнь нельзя запереть.

Запереть можно только человека.

И когда человек заперт, а ключ у того, кто называет себя врачом, этот врач становится не целителем, а тюремщиком.

Разница между психиатрической больницей и тюрьмой в Японии часто заключается только в названии.

И ещё в том, что из тюрьмы рано или поздно выпускают, а из психиатрической больницы можно не выйти никогда.

Я закончил этот репортаж, но не закончил осознавать его последствия.

Письма всё ещё приходят.

Каждое письмо — это чья-то запертая жизнь.

Каждое письмо кричит: «Посмотрите на нас! Нас здесь сотни тысяч!» Но общество смотрит и не видит.

Потому что сумасшедших не видно.

Потому что сумасшедшим не верят.

Потому что сумасшедшие — это не люди, а диагнозы.

До тех пор, пока «Закон о психическом здоровье» будет давать врачу право единолично решать, кому выходить на свободу, а кому оставаться за решёткой, — до тех пор концлагеря под названием «психиатрические больницы» будут существовать.

И пока общество будет отворачиваться, они будут процветать.

Я написал эту книгу не для того, чтобы кого-то обвинить.

Я написал её, чтобы засвидетельствовать.

Чтобы те, кто не может говорить, получили голос.

И чтобы те, кто может слышать, наконец услышали.

Поэтому истец требует от ответчика в качестве возмещения ущерба на основании статьи 17 Гражданского кодекса за незаконное удержание со стороны ответчика в общей сложности 2,1 миллиона иен, а также уплаты процентов за просрочку по гражданской ставке 5 % годовых с 28 июля 1969 года по день полного погашения, в связи с чем и подаётся настоящий иск.

27 июля 1972 года.

Подсудимый Ота сейчас находится в следственном изоляторе Осаки.

Сравнивая свою жизнь там с пребыванием в больнице, он проникновенно говорит:

— Я впервые в следственном изоляторе, и я невероятно счастлив этим обстоятельством.

Когда находился на воле, представлял себе всякое, но там нет такой мрачности, как в больнице.

Пока не нарушаешь правила, тебя признают как человека, и нет такого, чтобы тебя избивали.

Там светлая жизнь.

Когда я вспоминаю ту психиатрическую больницу, у меня волосы встают дыбом.

Акционерное общество «Психиатрическая больница»

В мире психиатрии есть страшное слово — «пичканье лекарствами».

Под красивым именем медицины это означает, что пациентам без необходимости дают в больших количествах психотропные препараты (главным образом успокаивающие).

Пациенты глупеют, движения становятся вялыми.

Поэтому больнице легче управлять ими, экономятся расходы на персонал.

Чем больше дозировка, тем выше прибыль.

И поскольку всё происходит в закрытых помещениях, мало опасений, что кто-то извне задаст вопросы.

А если заглянуть в подоплёку этого «пичканья», становится ясно, что медицинская среда вокруг нас безнадёжно испорчена.

— Проп (медицинский представитель) — это, по сути, прихлебатель.

Они всё время подлизываются к врачам.

Им приходится носить с собой синие плёнки (рекламные проспекты) и ходить заискивать перед больницами.

На днях тоже приглашали важных господ на горячие источники, устраивали банкет.

Я днём был кедди в гольфе, а ночью — осветителем на стриптизе в зале.

Среди врачей были и те, кто проверяет страховые выплаты.

До чего же я себя жалким чувствую… Уже несколько раз думал уйти, да и сейчас, пока говорю это, вдруг такая мысль приходит.

Это признание человека, которого познакомил с ним друг детства (работающий в фармацевтической компании), — пропа (специалиста по продвижению лекарств) из ведущей фармкомпании, работающего в этой сфере десять лет и считающегося умельцем.

Изначальная роль пропа — правильно донести до врачей и больниц эффективность лекарств.

Но теперь он полностью превратился в продавца.

Раньше это были в основном выпускники