Читать книгу - "49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко"

тесную комнату отдыха возле складских помещений. Стоило открыть дверь, как в нос ударил резкий запах плесени, и она закашлялась. День выдался особенно тяжелым, таким тяжелым, что не осталось сил пошевелить даже пальцем. Покхи опустилась прямо на пол. В холодной комнатке работала лишь одна печка. Свернувшись рядом с ней калачиком, женщина уснула.

Сколько времени прошло, неизвестно. Ее разбудил оглушительный шум. Когда она с трудом приподняла тяжелые веки, узкая комната без окон была вся затянута дымым. Бах, бах, бах! Кто-то снаружи колотил в дверь.

– Есть кто-нибудь? Пожар! Эвакуируйтесь!

Покхи закашлялась. Дым змеился и просачивался в щели. Тело было тяжелым, словно брошенная в ведро тряпка. С трудом поднявшись, она дотянулась до дверной ручки. Раскаленный металл обжег, будто прожег кожу. И в этот миг она услышала голос: «Покхи! Покхи!»

Кто-то звал ее.

«Мама?..»

Покхи обернулась. Длинная стрелка настенных часов указывала на цифру четыре. В ушах стоял гул, от едкого дыма ее снова и снова разбирал кашель. Во рту разливался отвратительный рыбный привкус. Раскаленное железо глубоко впивалось в ладонь. Сердце бешено билось. Было так больно, будто его сейчас разорвет. Горячо. Больно.

«Как же тебе было страшно, мой ребенок. Моя Побэ».

Слезы потекли без остановки. Сквозь мутнеющее сознание вновь донесся голос: «Покхи! Пак Покхи!»

Вспышка. В глазах полыхнул свет. Монета, когда-то взвившаяся в воздух и упавшая ей на ладонь. Орел или решка – разве было между ними различие?

«Мама, я все равно прожила бы такую же проклятую жизнь. Я слишком отчаянно, слишком цепко за нее держалась. До отвращения. Жить – это так жалко».

Пак Покхи отпустила дверную ручку.

* * *

Ан Чжихо (安志浩)

– Умрем. Давай умрем вместе.

Мама говорила это тихо, но слова, казалось, проникали прямо до костей. Маленький Чжихо в наушниках слушал, как по проводам из вертящегося диска в CD-плеере льется мелодия. Левый глаз щипало, было больно, и по щеке стекала липкая жидкость. Мама, дрожащими пальцами касаясь его лица, кривила губы в призрачной улыбке. Чжихо хотел открыть глаза, разглядеть ее хорошенько, удержать образ, но продолжал сдерживать слезы.

С каждым днем лицо, движения и голос мамы становились все более эфемерными, словно вот-вот растворятся. Чжихо хватался за ее руку, боясь, что она исчезнет. Она же натянуто улыбалась, как манекен.

– Ничего страшного, – шептала мама. – Проснешься, и все пройдет, малыш.

В ушах Чжихо звучала прекрасная меланхоличная колыбельная, но его била холодная дрожь, доходящая даже до ресниц. Нельзя плакать. Он сжимал руки мамы и проглатывал слезы.

– Ничего страшного, – повторяла она. – Правда, ничего.

Каждую страшную ночь она прятала Чжихо в шкаф. CD вертелся снова и снова, из наушников разливалась громкая музыка, и малыш в темноте сворачивался калачиком, слушая песню. За дверью творилось то, чего он не хотел знать и во что не верил.

Отец никогда не открывал шкаф, хотя знал, что там прятался ребенок и наблюдал через маленькую щель. Чжихо учился у отца, следя за его глазами, – урок был жестокий, скрытый и неизбежный. Реальность, которую невозможно игнорировать, которая не исчезнет, если закрыть глаза.

«Сможешь ли ты спасти маму? Ты ничего не можешь».

Чжихо не учился страху, он усвоил бездну чувства вины и бессилия. Сидя в темноте, свернувшись калачиком, как насекомое, он научился выживать.

«Ничего не страшно. Ничего не могу, я ничто».

Он обнял самого себя.

Чжихо пробовал сопротивляться. Однажды ночью он взял мамин телефон и набрал 112. «Папа бьет маму», – прошептал мальчик, дрожа. Когда приехала полиция, отец спокойно открыл дверь. Чжихо, весь в слезах и соплях, трясясь, указал на него, а тот мгновенно превратился в добродушного человека и склонил голову.

– Простите, это моя вина. Из-за ссоры с женой возникла легкая потасовка, ребенок испугался и вызвал полицию. Это моя вина, прошу прощения.

Соседи с любопытством собрались, кто-то цыкнул: «Такой порядочный, он и без закона будет жить правильно», «Говорят, мать больна».

Отец, продолжая кланяться, прошептал:

– У нее иногда случаются приступы, но она лечится. Пожалуйста, поймите.

– Вы в порядке? – в последний раз спросили полицейские.

– Да-да, все хорошо. Ничего не случилось, – солгала мама.

Когда полиция ушла, мама опустила голову. Чжихо окаменел.

– Чжихо… – Отец обратился к нему с той же ласковой улыбкой. – Кто поверит твоим словам?

В тот день снежинки напоминали вуаль. Мама надела красные туфли и повела его гулять. Он любовался обувью, почти не веря, что такая есть у них дома. Держа сына за руку, она таскала его по улицам весь день, шепча себе под нос: «Куда бы пойти?» – и постоянно смеясь. Чжихо дрожал, одетый лишь в легкий плащ, а она не замечала. Шум ветра, будто плач призрака, терзал уши. Хрум, хрум, хрум – маленькие кристаллы льда трескались под красными туфлями, словно кричали. Он глотал слезы, катая во рту конфету и боясь, что мама исчезнет. Вдруг она остановилась и ласково сказала:

– Чжихо, пойдем вместе.

А потом был дом. Отец. Шкаф. Чжихо выскочил наружу, и снова мать в объятиях. Тревожная колыбельная наполняла комнату, а когда он открыл глаза, кто-то держал его, всхлипывая:

– Наш Чжихо жив! Спасибо, что выжил!

Это был отец. В палате за ними наблюдали хорошо одетые люди.

«Ничего страшного. Ничего не могу, я ничто».

Мама ушла, оставив его одного. Плакать было нельзя. Чжихо вывел формулу выживания, которой научился у отца: мальчик взял его за руку и, как манекен в витрине, улыбнулся. Он выжил: в мире, где все хотят счастья, среди тех, кто стремится к утопии, он был добрым ребенком, который казался абсолютно счастливым.

Его отца, юриста Ан Кваниля, считали совершенством. Мягкое лицо, привлекательная внешность, интеллигентная речь. На людях – пример для общества, дома – тиран. Кто поверит, что за блестящей маской скрывается жестокость?

– Ты ни на что не годен.

После ухода матери отец начал цепляться к Чжихо. Насилие становилось изощреннее, серьезнее, словно процесс закалки. Чжихо не мог вырваться. С рождения он был связан цепями ужаса, которые никак не сорвать. Он питался страхом, болью, гневом, презрением, печалью, отчаянием. В темноте Чжихо пускал корни. Никто не видел, как гнило его тело. Все, что оставалось на виду, казалось правильным. Он улыбался миру, как отец – политикам и журналистам, как добрый ученик – учителям и соседям, за маскарадом счастья скрывая ненависть к себе. И в зеркале он видел лицо отца.

– Ты вырастешь и станешь мной, – сказал Кваниль.

– Я вырасту и… стану тобой, – ответил Чжихо.

Казалось, по всему телу ползали насекомые. Он хотел содрать кожу, сорвать с себя все отцовское – лицо, кровь, плоть. Чжихо стал отвратителен сам себе. Он был паразитом на собственном корне.

С этого момента Чжихо начал чертить линии на своем теле под школьной формой. Ощущение острой боли и запаха крови было доказательством того, что он жив. Лишь в эти мгновения тело принадлежало ему.