Читать книгу - "49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко"

l:href="#n46" type="note">[46], финики, корица, имбирь, солодка…[47] Настоящее снадобье.

В черных керамических чашках плескался темно-коричневый настой. Орехи, финики, кедровые зерна и сверху яичный желток.

– Это… желток? – осторожно спросила Чжина.

– И он сырой, – пораженно добавил Чжихо.

– Люди – удивительные существа, – рассмеялась Сунджа. – Такое лекарство придумали. Если посмотреть сверху, похоже на полную луну в тревожную ночь.

– И как это пить?

– Просто. Вот так.

Дуёль демонстративно зачерпнул желток ложкой и выпил, а затем сделал глоток чая.

– Без желтка было бы не то, – поддержал Чхансу.

– Как в старых кофейнях, – вздохнула Покхи. – Точно такой же вкус.

Ису поставила на стол поджаренные рисовые палочки и патоку. Теплый терпкий чай и хрустящий тянущийся рис – вкус ностальгии.

– Хорошо, – сказала Покхи. – Такую ночь не жалко провести и без сна.

– Даже Черная ночь не страшна, – тихо отозвалась Чжина.

Она глянула в окно. За стеклом бушевала метель, ветер выл и тряс рамы, но внутри салона было тепло и безопасно. Сунджа погладила Бари по спине.

– Раз мы подкрепились и телом, и сердцем, – произнесла она, – предлагаю сегодня устроить чтение. Ночь длинная, а для нее не найти лучшего спутника, чем книга.

Вону принес книги жизней. Он вдруг остро ощутил: это место не мир живых и не мир мертвых. Срединное пространство. И однажды, возможно скоро, им придется его покинуть. Все они уже мертвы.

– Я прочел ваши записи полностью, – сказал он. – И не только книги. Мы читали друг друга в разговорах, в ночах. Но последней главы еще нет. Не тревожьтесь, она будет написана, а пока перечитайте свои жизни. Иногда только со второго раза видно главное.

Чжина пролистала свою книгу, где не было ничего, кроме воспоминаний об Ису, и подняла глаза. Что-то изменилось. Дуёль и Ису напряженно смотрели на Сунджу. Она печально улыбалась, а взгляд Вону потемнел. Чжина поняла.

– Мое желание… – нарушила тишину Сунджа. – Вспоминайте салон «Камелия» теплым и спокойным. Нашли ли вы при жизни место, где и в одиночестве было спокойно?

Шурх-шурх. По салону разнесся звук перелистываемых страниц: мертвые читали свои жизни.

– Сапожная мастерская, – сказал Чхансу.

Он раскинул руки, словно прикидывая размеры.

– Пятьдесят лет я чинил обувь у станции Янми. Каморка метр на метр, не развернуться. Там и прошла вся жизнь. Я остался сиротой во время войны: ни родителей, ни дома, ни родины. Таким, как я, в те годы дозволялось одно – чистить сапоги. Ну-ка, погодите… Эта песня у вас тут должна быть.

– «Shoeshine Boy» Пак Танмы?[48] – уточнил Вону.

Он поставил пластинку, и по залу разошлась бодрая мелодия.

– «Шу-шу-шу-шу-шу-ша-а-айн-бой», – напел Чхансу. – Тогда на улицах ребят вроде меня было пруд пруди. А эти американские солдаты с их тяжелыми сапогами… Я и стыд глотал, и горло рвал… Сколько раз орал эту песню?.. Били меня часто, я же был мелкий, щуплый. Но выжил. Вцепился. Сапожный ящик – вот и вся профессия. Не имея ни дома, ни родни, я взял ящик и поехал в Сеул. После войны на станции толпились случайные люди: кому-то нужны деньги, кому-то надежда. Я занял место рано. Вообще трусливый был, людей боялся. О другой жизни даже не думал – и в жару, и в мороз сидишь, скукожившись, в своей будке, и на душе спокойно. Пусть метр, зато мой. Мой дом, мой хлеб, моя мечта. Самая скучная жизнь на свете, правда?

– Поэтому у вас и руки такие золотые, – мягко сказала Чжина и улыбнулась.

Легкая, почти пустяковая песня вдруг тяжело легла на сердце: представилось, как грубоватый Чхансу глотает стыд и поет во все горло.

– А у тебя? – спросила Ису у Чжихо.

Он оторвался от книги, чуть смутившись.

– У меня тоже скучно… школа. Я каждый день ездил на самой первой электричке. Больше всего любил раннее утро, когда класс пустой. Я почти не высыпался, и, честно говоря, жить мне было негде, а в школе тихо. Такая заторможенность, будто во сне. Сидишь один в пустом классе, будто мир исчез. Я ложился на парту и слушал любимые песни на CD-плеере. Особенно те, где участники группы сами писали тексты. Больше всего – «134340»[49].

– «Сто тридцать четыре тысячи триста сорок»? – переспросила Ису.

– Карликовая планета. Плутон. Раньше считалась девятой планетой Солнечной системы, а потом ее «выгнали»: сказали, что не справляется со своей орбитой. Плутон был героем, а стал чем-то вроде «прохожего номер один». Даже не планета, а просто объект с номером. Вот я и чувствовал себя так же: ненужным, будто постоянно проигрывал миру… выброшенным, вращающимся где-то на обочине. Сколько раз в своей жизни я действительно делал что хотел? Она ведь короткая, почти ничего не помню. В целом… был пассивным. А потом… – Он остановился, перелистнул страницу и усмехнулся. – Перед самой смертью я встретил одного странного парня. И теперь понял, почему мне здесь все так знакомо. Он был точь-в-точь как Дуёль – телосложение, лицо. А характером и манерой речи – как Ису. Такой простой, горячий, шумный. Смешной. Он стал приходить в класс раньше всех и спал прямо передо мной, храпел, как трактор. Меня это бесило, но он был хорошим. Благодаря ему в классе никого не травили. Он был сильным, справедливым, добрым. Совсем не таким, как я. И однажды он сказал мне: «Слушай, тебе повезло. Твою песню „134340“ будут слушать на лунном аппарате NASA. Ты все-таки улетаешь в космос».

– Ну и врал же, – ухмыльнулся Дуёль.

– Он просто хотел с тобой подружиться, – подмигнула Ису.

– Да не в этом дело! – Чжихо замахал руками, покраснев. – Вы вообще не так поняли… Я про смысл… Ай, неважно!

Дуёль и Ису расплылись в одинаково довольных улыбках.

– Раз уж у нас вечер чтений, – начала Покхи, – и раз мы уже умерли… я тоже хочу кое-что прочесть. Один раз. Последний. Свой стих. Ой, как же я волнуюсь.

Всегда бойкая и заботливая, сейчас она заметно дрожала.

– Называется «Синяя птица».

Я синяя птица, летящая ночью,Взмах рукава – как крыло голубое.Во сне, сквозь сонВзмываю все выше,Так далеко, что глаз уже не различит.

Покхи выдохнула и продолжила уже в прозе, спокойно, по-простому:

– Я школу больше всего любила. Вот где мне было по-настоящему хорошо. В мои годы в глуши девчонке учиться не полагалось. Как я до старших классов добралась, рассказывать долго, да и слов не хватит. Днем я работала на фабрике, ночью училась. В синей униформе в текстильном цеху. Пыль там стояла ужасная. В жаре среди тюков одежды по сто килограммов мы эту пыль глотали и глотали. Деньги все домой отправляла – братьям, а потом впервые уехала из дома в общежитие. Комнатка была крохотная c двухъярусными кроватями, мы по пятнадцать человек жили вместе. Теснота. А мне и хорошо. Одна. Совсем одна. В школе у меня был стол.