Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

проходили без его визита, поэтому его там стали считать почти что своим домочадцем. Он приходил и уходил без всяких церемоний. Когда он являлся, его встречали с искренней радостью, а когда уходил, его никто не удерживал.

Храм оставался основным местом наших развлечений, но наше веселье потеряло свой блеск. Карвин никогда не расставался со своим серьезным видом. Мысль о загадочности его характера и неуверенность в том, приведёт ли дружба с ним к хорошему или плохому, почти не покидала нас, и это очень нас огорчало.

В моем сердце разрасталась тревога. Такая перемена во мне, обычно преисполненной радости и веселья, не могла не быть замечена друзьями. Мой брат всегда был образцом серьезности. Характер моей невестки напоминал глину, форму которой придавали те обстоятельства, в каких ей случалось оказаться. Оставался только один человек, который мог поддержать в нас бодрость духа. Но не потерял ли также и Плейел свою живость?

Он был таким же непредсказуемым, как и прежде, и таким же насмешливым, но он не был счастлив. Знать правду о Плейеле было слишком важно для меня, и я зорко наблюдала за ним. Легко было заметить, что его весёлость стоила ему усилий. Когда его мысли отвлекались, выражение его лица становилось недовольным и раздраженным. Даже визиты Плейела к нам стали менее регулярными и частыми. Можно было предположить, что я от этого начну еще больше беспокоиться, но как ни странно, я находила себе утешение в мысли, что Плейел несчастен.

По моему мнению, он был несчастен только по одной причине. Он грустил не потому, что умерла его саксонская леди и не потому, что ему передалось настроение Виланда или Карвина.

Причина его несчастья крылась в другом. И я приходила в восторг при каждом новом подтверждении того, что причиной тому было мое странное поведение.

ГЛАВА IX

Мой брат получил из Германии новую книгу. Это была трагедия, первый опыт одного саксонского поэта, о котором брату говорили, что он подает большие надежды. В драматическую канву повествования были вплетены подвиги Яна Жижки, чешского героя. Согласно немецкой традиции, трагедия была чрезвычайно многословной и изобиловала различными подробностями. Это был плод дерзкой и необузданной фантазии. Действие представляло собой цепь, сплетенную из поступков отчаянной смелости и неслыханных несчастий. Обнесенные рвами крепости и чащи, засады и битвы, борьба бурных страстей были там изображены в большом количестве и с потрясающей силой. Для чтения этой трагедии вслух была назначена вторая половина дня. Немецкий язык был знаком всем нам, кроме Карвина, без чьего общества мы с общего молчаливого согласия на этот раз обошлись.

Все утро до начала чтения я провела дома. Голова была занята мыслями о моем нынешнем положении. Чувство, которое с новой силой ожило в моем сердце, было связано с Плейелом. Среди своих страданий я не была лишена и утешения. Поведение Плейела в последнее время вновь всколыхнуло мои надежды. Не близится ли час, который сделает меня самой счастливой женщиной на свете? Плейелу казалось, что я питаю склонность к Карвину. Это порождало в нем тревогу,

которую он не в силах был скрывать. Он любил меня, но не надеялся на мое взаимное чувство. Я спрашивала себя, не настало ли время вывести его из этого заблуждения? Но как? Это можно было сделать, только изменив манеру поведения, но как же мне следует себя вести?

Впрямую сказать я ему ничего не могла. Я не имела права выдать себя ни словом, ни взглядом. Он не должен был знать о том, что мое сердце принадлежит ему, пока сам не признается в своих нежных чувствах. Но он должен быть уверен в том, что мое сердце не принадлежит другому, ему нужно дать повод догадаться относительно истинного состояния моей души, его надо подтолкнуть к признанию. Это очень тонкая грань, и как же трудно удержаться на этой грани и не переступить её!

После обеда мы должны были встретиться в храме. До вечера мы не расстанемся. Провожать меня домой было обязанностью Плейела. На небе ни облачка. Легкий ветерок дует постоянно с одинаковой силой и обещает ясный и безоблачный вечер, в этом можно быть уверенной. Луна взойдёт в одиннадцать часов, и в этот час мы пойдем извилистой тропинкой вдоль берега. Возможно, в этот час и решится моя судьба. Если удастся его подтолкнуть к признанию, то Плейел раскроет мне свое сердце, а я, прежде чем снова переступлю этот порог, стану счастливейшей из смертных. Снизойдет ли это счастье? Прилетай на крыльях, ласковый вечер! И ты, луна, прошу тебя, скрой свои лучи, когда мой Плейел будет шептать мне о своей любви. Ни за что на свете я бы не хотела, чтобы в эту минуту увидел он мой восторг и мои пылающие щёки.

Но как же склонить его к признанию? Я должна держать себя в руках. И все же, если люди питают друг к другу взаимное истинное чувство, разве им нужны слова? Разве недостаточно взглядов и жестов, чтобы раскрыть свои чувства? Не видел ли он меня в такие моменты, когда пожатие его руки приводило меня в смущение? И возможно ли, чтобы он принял порывы любви за проявление гнева?

Однако все решит наступающий вечер. Скорей бы он настал! И все же я боялась его приближения. Конечно, я жаждала этого разговора, который должен был стать решающим для меня, и все же страшилась его. Боже, как бы мне хотелось, чтобы этот вечер поскорее пришел и ушел!

Я не имела ничего против того, чтобы мои друзья были настолько же откровенны. Было время, когда такие чувства следовало старательно скрывать от чужих глаз. Увы, эти мимолетные стыдливые побуждения развеялись. Мои колебания были нелепыми и преступными. Подобные сомнения живут во всех сердцах, порождённые неправильным и порочным воспитанием; и они так бы и жили в моем сердце, не стань горе моим уделом. Мои ошибки научили меня уму-разуму: то, что мы якобы не должны обнаруживать своих нежных чувств, на деле является преступной глупостью.

Чтение должно было начаться в четыре часа. Я считала оставшиеся минуты; их бег был одновременно и слишком быстрым, и слишком медленным. Я испытывала мучительное чувство, я не могла ничего есть, не могла ничем заниматься, не могла насладиться даже минутным отдыхом. Когда настало время, я поспешила к дому брата.

Плейела там не было. Он еще не приходил. Обычно он был очень пунктуален. Он проявил горячее желание участвовать в этом чтении. Он должен был читать вместе