Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

перед нами. Эти признаки можно было прочитать у него на лице, но не уловить в его словах. Когда хоть что-то обнаруживало наше любопытство в разговоре, его лицо мрачнело, он опускал глаза и принимал свой обычный вид не без видимых усилий. Отсюда было ясно, что о неких событиях в своей жизни он сожалеет и что, поскольку он их старательно скрывает, и даже свое сожаление о них изо всех сил утаивает, эти события были не просто злополучными. Его скрытность проистекала не из желания поддразнить или обмануть собеседника, а из чувства стыда или из осторожности.

Эти умозаключения, к которым пришли Плейел и мой брат, а также и я сама, удерживали нас от более прямых способов узнать то, что нам хотелось. Вопросы Карвину следовало задавать таким образом, чтобы не оставалось ни малейшего места для недоразумений, и если задать эти вопросы нам мешала только скромность, мы их не задавали. Мы полагали, что в том случае, когда расспросы причиняют человеку боль или могут разоблачить его бесчестные поступки, бесчеловечно их задавать.

Конечно же, среди разговоров, которые мы вели между собой, упоминались и недавние необъяснимые происшествия. В таких случаях я особенно внимательно следила за словами и выражением лица Карвина. Предмет разговора был совершенно необычным, и я была бы благодарна любому, кто сумел бы пролить свет на эти события, за счет своей опытности или догадливости. Поскольку этот человек был начитан и много путешествовал, я особенно жадно прислушивалась к его словам.

Поначалу мне казалось, что он слушает наши истории с недоверием и скрытой насмешкой. До этого мне приходилось слышать истории, напоминающие наши некоторыми своими загадочными обстоятельствами, но обычно я относилась к ним с презрением. Я боялась, не произведут ли наши истории на нашего гостя подобного же впечатления, но мои страхи оказались напрасными.

Карвин выслушал наши рассказы с серьезностью и не выказал ни удивления, ни недоверия к ним. Он с видимым удовольствием занялся расследованием этих событий. Он обладал живой и богатой фантазией, и если не старался переубедить нас в том, что людям иногда бывает дозволено вплотную соприкоснуться с Творцом природы, то, по крайней мере, он пытался уговорить нас найти причину этому. Исходя из своих собственных рассуждений, он делал вывод, что такое соприкосновение является возможным, но признавался, что хотя ему известны многие случаи, подобные тем, о которых мы ему рассказали, в каждом из них можно было заподозрить вмешательство человека.

Когда мы попросили его рассказать об этих случаях, он позабавил нас многими курьёзными историями. Он умел рассказывать с таким мастерством, и так живо, что его рассказы часто казались нам театральным представлением. Благодаря исключительному искусству этого прирожденного рассказчика, самые обстоятельные и подробные рассказы, которые, как и следовало ожидать, вызывали меньше всего доверия, становились вполне правдоподобными. На каждый наш вопрос у него был готов удовлетворительный ответ. Таинственные голоса всегда предвещают беду, но их происхождение обычно можно объяснить, если знать некоторые физические законы: либо это было эхо, либо говорили через трубу. Однако я не могла не заметить, что в его рассказах о случаях, пусть сложных и запутанных, не было ничего схожего с тем, что случилось с нами, и их объяснение нам никак не подходило.

Мой брат придерживался более оптимистичных взглядов, чем наш гость. Даже в некоторых случаях, рассказанных Карвином, он усматривал возможность вмешательства неземных сил, а Карвин это отрицал и считал, что там присутствуют следы человеческого вмешательства. Плейела тоже ни в коей мере нельзя было считать легковерным. Он доверял только своим собственным ощущениям, и не допускал, чтобы факты, свидетелем которых он не был, не только влияли на его убеждения, но даже давали ему повод для сомнений.

Вскоре выяснилось, что Карвин в некотором роде отличается такими же особенностями. Он поверил бы подобной истории, рассказанной ему другими, если бы ее можно было объяснить, руководствуясь уже известными законами природы. Но поверить в то, что подобные знаки могут подавать существа высшего порядка, он мог бы только если бы услышал их собственными ушами и не сумел бы найти им другого объяснения. Благовоспитанность не позволяла ему прямо перечить мне или моему брату, но его разум отказывался соглашаться с тем, о чем мы ему рассказывали, и молча принимать это на веру. Мало того, он спрашивал нас о том, не могли ли голоса, услышанные в храме, у подножия холма и в моём чулане, принадлежать человеку? Мы сказали, что в таком случае пусть он нам объяснит, как это можно подстроить?

Он ответил, что искусство подражания является очень распространенным. Голос Кэтрин легко мог подделать кто-нибудь, кто стоял у подножия холма и кому нетрудно было убежать или спрятаться от Виланда. Весть о смерти саксонской леди мог сообщить кто-нибудь, кто находился поблизости и подслушал разговор: он мог догадаться, что она умерла, и его догадка случайно оказалась правильной. То, что голос раздавался как будто сверху, следует считать игрой фантазии. Крик о помощи, который был услышан в коридоре в ту ночь, когда со мной произошло это приключение, надо приписать человеку, который действительно стоял в коридоре и кричал. Неважно, сказал Карвин, что мы не можем объяснить себе, как он туда попал и зачем. Насколько хорошо мы знаем тех, кто нас окружает? Город находится совсем рядом, и в нем живут тысячи людей, способных с легкостью объяснить все то таинственное, что было в этих происшествиях. Что же касается разговора двух мужчин в чулане, то он должен выбрать для себя одно из двух предположений: либо это было игрой моего воображения, либо в чулане на самом деле разговаривали два человека.

Вот таким образом Карвин объяснял все эти случаи. Возможно, здравомыслящему человеку такое объяснение показалось бы наиболее правдоподобным, но для нас оно было недостаточно убедительным.

Что же касается заговора, составленного против меня, то нетрудно было прийти к заключению, что он был либо реальным, либо воображаемым, но его реальность была подтверждена таинственным предупреждением, сделанном в летнем домике, тайну которого я хранила в своей груди.

В таких наших встречах прошел целый месяц. О Карвине мы ничего нового не узнали — ни о его истинном характере, ни о его взглядах. С виду он всегда был одинаков. Никто не обладал таким запасом знаний и никто не был столь искусным рассказчиком, а потому он стал для нас неоценимой находкой. Поскольку дом моего брата находился довольно далеко от города, Карвина часто удавалось уговорить остаться на ночь. Редко два дня подряд