Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

Немного опомнившись, боярыни жаждали разобраться, что же видели и что все это значило. Вышло у них, что Ваула Волчий Сват – не только оборотень, но и отец Ермолая, а значит, дед Елесы – он же сам пенял, что его не позвали на блины.

– А ее он в зайца превратил! – уверяла Окулина. – Я вот этими глазами видела: как он на нее прыгнул, она зайцем стала и назад порскнула.

– Зачем же?

– Да чтобы сподручнее проглотить ее было! Целую бабу поди еще проглоти, а заяц-то ему на один укус!

– Что же не проглотил?

– Не успел. Князь ему голову снес. А как снес, так потемнело все, а как посветлело – зайца нет, а она сидит!

– А в заячьем образе бес является!

– Это какой там еще бес-то был?

– Да княгиня сама – бес! И дед у нее такой же, и отец, и сама она – бесовка!

– Отец Клавдий в Милово поехал. Небось родителям ее проклятье от владыки повез.

– Да коли ее родителей владыка проклянет, ее саму, что ли, нет?

– И ее проклянет, и на князя нашего... – Окулина сделала страшные глаза, – проклятье падет, и прахом пойдет вся земля наша!

– Охти, как нас бог не милует!

– Да за что?

– Мы-то не виноваты, а через бесовку эту погибнем все! Наши души все она сгубит!

Ближе к вечеру со всех сторон к Плечееву потянулись длинные вереницы саней. Каждое село, каждая деревня составляли целые санные поезда: каждый хозяин, имевший лошадь, запрягал ее, сажал домочадцев, одни сани сцепляли с другими, и цепь из десятков саней тянулась из одной деревни в другую. Лошади шли шагом, седоки дудели в рожки, звенели бубнами, бабы и девки плясали вдоль пути медленно идущих саней, потом опять забирались на какие-нибудь – так всем миром переезжали из старого лета в новое.

Началось это катание с самого утра, и к сумеркам все стали съезжаться к высокому бугру возле стольного города. Каждая деревня везла своего «Костригу» – сноп, связанные из собранной по дворам соломы. Как водится, выхвалялись друг перед другом, у кого Костирига толще и внушительнее, иные для пущей важности подпоясывали его цветным поясом, другие делали ему длинную бороду в знак его старости и готовности к смерти. Надевали на Костригу старую драную рубаху, нахлобучивали рваную шапку. Все эти красавцы съезжались в одно место, а здесь их связывали между собой, делая одного громадного Костригу.

К приходу тьмы берег Оки походил на часть темного света, загадочного и пугающего. Сколько хватало глаз, теснились лошади, сани, толпились люди. Везде горели огни факелов и костров, дети бегали с горящими лучинами, рисовали ими в темном воздухе маленьких огненных змиев.

На самом высоком месте, в окружении костров, дающих яркий свет, стоял князь Всеволод с женой и ближниками. Самого увесистого Костригу, обмазанного смолой, подняли на толстый высокий шест. Всеволод взял в руки лук, отроки подали ему стрелу, обмотанную просмоленной горящей паклей. Старая Рагуилова матушка причитала перед чучелом, прощаясь с Костиригой, как со всяким умершим, кому на прощание надо воздать честь:

Ты скажи, Кострига-батюшка,

Нам изведай, красно солнышко,

Уж куда ты снаряжаешься,

Уж куда ты сокрушаешься?

У тя платьица не здешнии,

И обуточка не прежняя.

Сама знаю, сама ведаю,

Что ты есть да снаряжаешься

Как во эту во дороженьку,

Во дорожку безвозвратную.

Оставляешь ты нас бедныих,

Покидаешь нас, бесчастныих,

Как тебе во эту порушку

Пришла смерть да безподсудная…

Бабы подпевали и подвывали ей хором. Когда они закончили прощаться, вперед вышел Всеволод.

– Ну, прощевай, Костирига, старое ты чучело!

Всеволод немного волновался: впервые он проделывал важный обряд прощания с ушедшим летом и его дарами, еще год назад это делал Роман. Ниже по склону, в населенной сотнями больших и малых огней тьме он смутно видел, а больше угадывал сотни людей, и все они смотрели на него, ярко озаренного кострами. Не все могли разобрать его слова, но виден он был всем хорошо – с луком в руках и с Георгиевым мечом на плечевой перевязи. Отчасти ожидая еще каких-то неприятных явлений в эти переломные дни, Всеволод взял меч с собой.

Елеса в куньей шубе стояла в нескольких шагах от мужа; взгляды невидимой толпы пронизывали ее, как сотня игл. Она не хотела открывать «заячий глаз», чтобы не утратить присутствия духа при виде этой толпы, но улавливала общее настороженное любопытство, опасение, недоброжелательство. С гибели Ваулы прошло только два дня, но в городе уже все знали. Чем меньше люди понимали суть произошедшего, тем более дикие домыслы строили. Но и открытие полной правды не пошло бы Елесе на пользу, и оставалось только молиться, чтобы грозу пронесло стороной. Но увы, против этой грозы ее брат-огненный змий помочь не мог.

– Хорошо ты пожил, – продолжал Всеволод прощаться с Костригой, – много ел, сладко пил, да вышел твой срок. Проваливай, новому лету путь не засти. Прощай, Кострига!

Он вскинул лук и пустил стрелу вверх – в сноп на шесте. Пламя немного сбилось в полете, но стрела воткнулась в солому и снова стала разгораться. Отроки, тоже взявшись за луки, осыпали Костигу дождем огненных стрел. Несколько мгновений – и под рев толпы Кострига запылал, плюясь искрами. Где-то рядом затрубил рог, нарочно подражая вою, – состарившийся дух минувшего лета, более не нужный, был вынужден убраться восвояси.

– А чтобы ты не обижался, – перекрикивая этот вой и рев, продолжал Всеволод, – что, мол, нехорошо проводил, мы тебе на дорогу и припаса дадим.

Елеса подошла с лукошком и стала бросать в костер блины, корки хлеба, куски пирогов, разные объедки: «очищала стол», готовя его к хлебам и пирогам будущего лета. Едва она начала это делать, как гул толпы усилился. В нем теперь слышалось любопытство, настороженность и враждебность.

– Э, глядите, бесовка беса кормит! – закричал кто-то.

– Волчья дочь!

– Бесова внучка!

– Ваулу старого зарубили, а что же внучку его оставили!

– Дедок еще с того света явится за ней!

– Обиды не простит!

– Князь, у тебя жена-то – оборотень! – с издевкой крикнули из толпы.

– Говорят, она зайцем скачет!

– Где же такое видано, чтобы княгиня зайцем скакала!

– Зайцами только бесы скачут да мертвяки!

Всеволод поджег еще одну стрелу в огне костра, наложил на тетиву и обернулся к толпе.