Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

с медиками, которые латали раны после заданий. С теми, кто управлял компьютерными системами фирмы — следил за маячками, взламывал базы данных, заметал цифровые следы. С поварами, водителями, даже с некоторыми охранниками.

Все они были в таком же рабском положении. Все мечтали о побеге. Все боялись даже думать об этом вслух.

В течение года мы все выполняли свои обязанности, не привлекая внимания. Носили свои маячки, ходили на работу, улыбались начальству. Делали вид, что смирились.

Но по ночам мы собирались в конспиративных домах. Общались по одноразовым телефонам. Разрабатывали планы.

Мы перенаправляли звонки в фирму. Присваивали заказы на убийства — небольшие, незаметные, те, о которых никто не будет спрашивать. Деньги от них шли на общий банковский счет, открытый в офшоре.

На эти деньги мы создали убежище. Место, защищенное от наших хозяев. Там было оружие, еда, вода, медикаменты. Там мы могли спрятаться, если что-то пойдет не так.

И во время следующего выпуска мы приступили к реализации первого этапа нашего плана.

Я расскажу тебе об этом в следующий раз.

---

Вопросы от фанатов:

— Как прошел книжный клуб?

Книжный клуб прошел с большим успехом.

В прошлую среду мы собрались в комнате отдыха — восемнадцать приговоренных к смертной казни, два охранника и капеллан. Стулья расставили кругом, на столе поставили кофе и печенье, которое прислали вы.

Другие заключенные были тронуты. По-настоящему тронуты. Они не привыкли к такому вниманию, к таким подаркам, к такой заботе. Многие плакали, когда увидели книги — настоящие, новые, пахнущие типографской краской.

Мы обсуждали «Человека с призраками» Диккенса. Говорили о том, как прошлое возвращается, чтобы преследовать нас. О том, как сделки с дьяволом имеют свою цену. О том, можно ли искупить грехи, если ты приговорен к смерти.

Были оживленные дискуссии. Кто-то спорил, кто-то соглашался, кто-то просто слушал и кивал. Много вкусной еды — спасибо вам за угощения. И приподнятое настроение, которое не часто встретишь в камере смертников.

Прилагаю фотографии. На них мы сидим, читаем, улыбаемся. Обычные люди, которым осталось жить считанные месяцы. Но в этот момент — живые.

Мы вдохновили многих заключенных из общего населения на создание собственных книжных клубов. К нам приходили, спрашивали, как мы это организовали, где взяли книги. Теперь в тюрьме будет несколько литературных кружков.

С вашего разрешения я хотел бы подарить книги, которые мы прочитали, этим новым клубам. Пусть радость чтения распространяется дальше.

На следующей неделе мы хотели бы прочитать «Скотный двор» Джорджа Оруэлла. Думаю, это будет интересно — обсуждать власть, угнетение и бунт, сидя в тюрьме.

— Что случилось с правом на свидания?

Пожалуйста, не судите строго начальника тюрьмы.

Меня лишили права на свидания, когда я набросился на охранника. Это была рефлекторная реакция — он трогал мой интимный пирсинг без моего согласия во время обыска.

Я еще не привык к ежедневным унижениям, с которыми сталкиваются заключенные. К тому, что твое тело больше не принадлежит тебе. К тому, что любой может прикоснуться к тебе в любой момент, и ты ничего не можешь сделать.

Я ударил его. Разбил нос, выбил зуб, сломал скулу. Меня за это наказали.

Я бы душу продал за возможность свиданий. За возможность увидеть тебя, прикоснуться к тебе, почувствовать твой запах. Но правила есть правила.

Надеюсь, ты подождешь меня. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не могу быть рядом.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду третью книгу о Рапунцель. Жду, когда узнаю, что будет дальше. Жду, когда снова окунусь в твой мир.

Пиши, любовь моя. Пиши, не останавливайся. Твой голос — единственное, что держит меня на плаву в этом аду.

 

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

Нет.

Я не могу этого допустить. Не в грязи. Не на могиле, где я похоронила тело Джейка. Не тогда, когда Ксеро все еще злится на меня за целый список грехов, которые он держит в своей безумной голове.

Ксеро обещал мне комнату. Кровать с шелковыми простынями. Мини-кухню, где мы могли бы готовить завтрак. Мы должны были есть красный бархатный торт и потягивать арманьяк, сидя в креслах друг напротив друга. Он собирался взять меня медленно, целовать каждый сантиметр моей кожи, пока у меня не подогнутся пальцы на ногах.

Он не должен был трахать меня на собственной могиле.

Я запрокидываю голову, пытаясь ударить его затылком, но попадаю только по скуле. Твердой, как камень.

Он рычит и прижимает мое лицо к земле. Сильнее, грубее, неумолимее.

Земля попадает мне в ноздри, просачивается сквозь губы и скатывается на язык. Мерзкий вкус сырости, гнили, смерти. Я хочу вырваться, хочу закричать, хочу вдохнуть, но не могу сдвинуться под его весом.

— Ксеро, — кричу я приглушенно. — Я не могу дышать!

Остальная часть его тела прижимает меня к земле. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь сбросить его, но это только усиливает давление. И его эрекцию.

Его невероятно мощная эрекция упирается мне между ягодиц. Сквозь одежду, сквозь ткань, сквозь все слои, разделяющие нас, я чувствую его — твердого, горячего, пульсирующего.

Да помоги мне небеса. Я не выдержу такого обхвата.

Схватив меня за волосы, он резко поворачивает мою голову в сторону. Наконец-то позволяет мне дышать. Кожа его капюшона касается моей щеки, когда я хватаю ртом воздух, жадно, судорожно, со всхлипами.

— Не делай этого, — говорю я. — Не здесь.

— Ты поклялась посвятить себя мне до конца дней, — рычит он, прижимаясь ко мне бедрами. — Но в тот момент, когда меня объявили мертвым, ты выступила перед аудиторией в социальных сетях. Ты читала мои письма, мои тайны, мою душу перед камерой.

Он делает паузу, переводит дыхание.

— Я думал, ты придешь на следующее утро. На могилу, которую ты заказала. Я ждал. Даже на следующий день. А потом ты исчезла на другом конце города и забыла, как меня зовут.

— Какая разница? — кричу я. — Ты даже не умер!

— О, но это я, мой маленький призрак.

— Не называй меня так, — огрызаюсь я.

— Что ты предпочитаешь? — Он усмехается. — Охотница за хайпом? Сбежавшая невеста? Маленькая наемная убийца?

— Не притворяйся, что ты меня не использовал, — рычу я.

Он смеется.

Этот смех такой маниакальный, такой безумный, что у меня замирает сердце. Толстый член, упирающийся мне в задницу, дергается от его горького веселья.

У меня на лбу выступает пот. Холодный, липкий, предвестник паники.