Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

блюде. Мышей были десятки, потом стали сотни: они скакали и водили хороводы по столу и по блюдам, мигом сжирали жареных кур, гадили на блины и кашу, прыгали на людей. Гости с криками отшатывались, вскакивали, пытались бежать, в тесноте натыкаясь на друг друга, опрокидывая посуду, обливаясь пивом и медом. Иные потом говорили, что во время этого безобразия свиная голова на столе, уже лишившаяся ушей, разинула пасть и давай хохотать низким грубым голосом. Дед Фларь бормотал что-то себе в горсть, стучал посохом об пол. Женщины вскочили с ногами на лавки, владыка Василий крестил пакость, Ратимир сыпал проклятьями и бил саблей по столу.

Несколько блюд и горшков и впрямь удалось зарубить, а мыши вдруг исчезли так же внезапно, как и появились, оставив полный разгром. Свиная голова закрыла пасть, зажмурила глазки-щелочки и притворилась мертвой. Пришлось попросить всех гостей во двор. Челядь спешно убрала остатки разоренных блюд и загаженные скатерти, настелила новые. Феофания руководила челядью – осунувшаяся и бледная, однако не утратившая присутствия духа. Из гостей вернулось за вновь накрытые столы не более половины – уже поняли, чем тут пахнет. Когда сели на «вторую беседу», когда Иерофей занес нож над жареным поросенком с моченым яблоком во рту, – поросенок вдруг с визгом вскочил на румяные ножки, выплюнул яблоко прямо на боярина и ускакал по длинному столу, как по дороге, к выходу из палаты. Тут уж и более храбрые гости хотели бежать, но Феофания никого не отпустила: свадьба должна завершиться, несмотря на бесовы козни. Несли щи с мясом, жирную похлебку с крупой, лапшу с потрохами, лапшу грибную, лапшу молочную, квас, студень. Каждое блюдо подавали под особую для него песню: гости пели, как привыкли, но на лицах было больше испуга, чем веселья. Новобрачным за свадебным столом не полагается есть и пить, но и прочие не смели даже взяться за кусок, опасаясь, что он оживет, плюнет в лицо и убежит. А пуще того – никто не хотел через угощение про́клятой свадьбы получить часть порчи. Надеясь развеселить общество, Ратимир сыпал прибаутками, уговаривал отважного отца Арефу поступить в десятские, но преуспел мало. Гости сидели с каменными лицами, пока хмель не наделил отвагой – тогда пошли плясать.

Так досидели до сумерек, и ни на какой еще свадьбе гости не ждали с таким нетерпением подачи пшенной каши-«разгонщицы»74. Наконец она появилась, Феофания дала знак уводить невесту.

Негде взялся петушок, серебряный гребешок,

Серебряный гребешок да золотое перышко.

Схватил курку за хохол, повел курку во терем,

Бросил курку на лежанку, начал курочку топтать,

Начал курочку топтать, под ним курка хохотать

Ха-ха-ха, петушок, серебряный гребешок…

Песня усталых девичьих голосов провожала Романа, и он содрогался, очень далекий от приятных ожиданий жениха. Будто не постель с красивой молодой женой его ожидала, а затхлый погреб… поруб… То унылое место, где он впервые услышал об Апраксе, Святославовой дочери.

Для первой ночи надо «подогреть постель», для чего туда раньше молодоженов заваливается пара кого-то из старших. Ратимир потащил в опочивальню молодых боярыню Евланью, как невестину крестную. Обычно к этому часу все гости уже так пьяны, что стоит крик, похотливый гогот мужчин, хмельной визг женщин, словом, бестолковая возня, но сегодня хмель только выявил настороженность и нехорошие ожидания.

– А это что? – бормотал Иерофей. – Что за жеребец с кобылой тут развалились?

И оглядывался – не подкралась ли ожившая свиная голова с яблоком наготове?

Опочивальня была полна старшими свадебными чинами; Ратимир с Евланьей лежали и в шутку боролись, изображая страстные потуги, Ратимир ржал жеребцом, Евланья судорожно хохотала, боярин Мерцало с пьяным глубокомыслием допытывался, чего им здесь надо. Роман с Апраксой тем временем сидели у стола и жадно и неловко ели особую приготовленную для них курицу – первую свою пищу за этот бесконечный день. От тревоги и усталости кусок не лез в горло, но от голода обоих уже мутило, и они заставляли себя есть, беспомощно переглядываясь. О господи, да будет ли этому конец? Толпа крестных, сватов и свах, теток и дядек, крики и советы страшно утомили молодых, но от мысли, что сейчас все уйдут, унесут свет и они останутся вдвоем в темноте, делалось еще тревожнее.

– Ну, довольно, нагрели!

Ратимир встал и помог выбраться из постели Евланье, неловкой в ее многослойном платье. Роман подумал, что Ратимир притворяется более пьяным, чем есть: обычай требует напиться вусмерть, но осторожность не дает, и сабля у него до сих пор на поясе. Романа усадили на постель, велели Апраксе снимать с него сапоги. Он сам протянул ей сперва ту ногу, в которой лежала золотая монета, а не плеть.

И вот все стихло. Опочивальня почти опустела, единственная свеча в дорогом привозном подсвечнике освещала только стол. В сумраке белела постель, но лежащую в ней девушку Роман едва различал. Вытянутое под одеялом худощавое тело вдруг показалось ему неподвижным, как мертвое. Романа давили тоска, страх, трепет и неловкость. Он сам согласился на эту женитьбу, сам даже выбрал невесту из дочерей Святослава, а это не всякому удается. Апракса нравилась ему, но сейчас, когда они были соединены навеки, никто на свете не казался ему более чужим. От изнеможения кружилась голова.

– Роман Глебович… – донесся из мрака чуть слышный голос, и он вздрогнул, как если бы заговорила покойница в гробу. – Что там случилось, на площади? Отчего все кричали?

А, ну да. Она ведь под своим покрывалом не видела, как Всеволод и Ратимир боролись с бесовским зайцем, а спросить боярынь не могла – ей нельзя разговаривать. Только с ним, своим мужем, она посмела подать голос.

– Я уж думала, опрокинут меня, затопчут… И эти мыши… поросенок… Что это было, отчего?

– Это все… бесовы происки, – хрипло выдавил Роман. – Неугодна кому-то наша женитьба.

– Но кому? Разве у тебя была другая невеста?

– Не было у меня другой невесты! – Роман удивился, как если бы его заподозрили в наличии другой головы. – Кто тебе сказал?

– Никто. Но так бывает… Я слыхала много такого от Мамыш... – Апракса прикусила язык, вспомнив, что первое дурное предвестье произошло еще до ее отъезда из родительского дома. – Ну, бывает, говорят, если молодец с одной девкой гуляет, а потом по другую посылает сватов, то первая может со зла наворожить.

Роману вспомнились обрывки речей в толпе и на пиру: ведьма, ведьмовские дела. Никакая другая женщина,