Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

громкий голос, и Елеса увидела там уже знакомого ей боярина-дружку. Поверх нарядного кафтана у него появился повязанный через плечо обильно вышитый рушник – подарок от невесты, знак того, что с ее отъездом из дома все устроено. – Благословите молодого князя с молодой княгиней закона божьего принять, на голове золотой венец подержать!

– Бог благословит! – множеством голосов откликнулась толпа. – Дай бог часу доброго!

Потом толпа загудела еще сильнее: на крыльце показалась невеста. Она была покрыта длинным белым покрывалом, так что виднелся только красный, расшитый золотом подол платья. В голосах смешались восторг и испуг: слепая под покрывалом и невидимая, невеста внушала безотчетный ужас. Ее безликая белизна выделяла ее в толпе живых людей, отчуждала от них. Казалось, откройся ее лицо сейчас, пока она стоит на самой грани между старой и новой жизнью, – и случится нечто ужасное. Она не видела дороги и ступенек, и Роман снес ее с крыльца на руках. За ним шла Вивея; спустившись, пучком васильков побрызгала свяченой водой на них и на всех Романовых спутников.

Всеволод первым сбежал вниз, за ним устремились товарищи, расчищая путь, толпа отхлынула. Через пустое пространство Роман пронес невесту и посадил в телегу, на пышные подушки, которые вчера своими руками разложила Феофания. С невестой сели ее боярыни – Евланья и Маланья. Вивея, заменявшая Апраксе мать, осталась дома – родители в церковь молодых не провожают.

Ратимир вскочил в телегу и взялся за вожжи. Роман с братом и дружиной сели на коней. Под крик толпы Ратимир направил телегу к воротам, толпа, словно пестрая тень, потянулась за ним. В шуме общего движения никто не мог услышать, как одна из девушек зашептала:

Тридевять горошин,

Тридевять пудов гороху,

Тридевять пудов жених,

Тридевять пудов невеста –

Не взять коню с места!

Конь вдруг дернулся на ходу, словно его огрели дубиной, взвился на дыбы. Ратимир повалился на женщин, те – друг на друга, Маланья чуть не вылетела из телеги на землю. Поднялся крик, телега резко подалась назад – чудо, что никого из толпы не задавили. Люди отхлынули к крыльцу и по сторонам, навалившаяся толпа чуть не сбила Вивею, стоявшую у ступеней с пучком васильков в руке.

Над двором и теремом взвились испуганные вопли. Три женщины барахтались в телеге, обе боярыни кричали. Ратимир кое-как поднялся, держа вожжи, попытался совладать с конем, но тот все бился, вскидывался на дыбы, молотил копытами воздух.

– Держите его, беса! – орал Ратимир.

Кто-то из мужчин кинулся на помощь; к коню не сразу смогли подступить, но вот двое ухватились за узду. Роман соскочил с седла, подбежал к телеге, потащил оттуда невесту. Она молчала, но тоже стремилась выбраться с пляшущей телеги, путалась в подолах свадебных нарядов и покрывале; одной рукой она хваталась то за телегу, то за боярынь, но второй придерживала покрывало, не давая ему соскользнуть с головы. Боярыни слышали, как она пыхтит и глухо вскрикивает, но мужественно держит рот закрытым. Другая давно вопила бы во всю мочь, но Апракса помнила: она сейчас мертва и нема, ей нельзя подавать голос, что бы ни случилось! Закричи она сейчас – это усилит действие вредоносных чар!

По-прежнему светило солнце, но у всех мелькали в глазах черные мушки, воздух казался душным, давящим, насыщенным невидимой, горькой тьмой. Народ крестился, бормотал «свят-свят-свят» и «чур меня!», но зрителям в толпе было не так жутко, как тем, кто сидел посреди двора в телеге, прямо в объятиях бесов.

Наконец при помощи князя Романа и Маланьи Апракса выбралась с телеги. Жених оттащил ее в сторону и обнял, заботясь, однако, о том, чтобы не коснуться ее руки: для предотвращения этого на ней была сорочка с очень длинными рукавами. Ощутил, как сильно она дрожит, и сам задрожал, словно это помогло ему осознать нешуточную опасность. Одним своим присутствием невеста открыла выход на темный свет, вот оттуда и полезло невесть что!

Едва Апракса покинула телегу, конь успокоился. Все замерло, только народ еще теснился по сторонам и вопил.

– Дед! Фларя сыщите! – кричал Ратимир, тоже сойдя с телеги и придерживая присмиревшего коня. – Где этот чудила старый! Елимка, деда тащи сюда!

– Ворожба! Колдовство! Порча черная! – неслось с всех сторон. – Господи помилуй!

Многие пустились со двора прочь: а ну как заденет. Ратимир во весь голос призывал деда Фларя: его позвали именно ради таких случаев.

Наконец дед сыскался. Ходил он с явным трудом: подволакивал ноги и опирался на толстый посох. Много лет, как все знали, он не покидал своего двора на Баранце, и только ради богатой боярской награды согласился выбраться из дома. Сюда его везли на телеге.

Народ при виде колдуна-берегуна перепугался еще сильнее, однако почти никто не убежал, люди лишь теснее сбились в кучи у тына и за крыльцом, тянули шеи, стараясь ничего не упустить. Когда еще такое увидишь – всем известный дед Фларь против неведомых злыдней! Его старость, седая борода, хромота делали его достойным соперником для неведомых порчельников, но и сам он внушал страх.

Дед заковылял вокруг пустой телеги, бормоча что-то – раз, другой, третий. Потом стал ворошить подушки, выбрасывая их наземь. Потом вскрикнул:

– Чур меня, святые святители! Вот она, сила бесовская!

Из-за пояса он вытащил кузнечные клещи и выхватил ими со дна телеги что-то маленькое. Люди охнули, а дед бросил добычу и принялся топтать, бормоча и сплевывая.

– Кончено дело! – крикнул он потом. – Садитесь, поезжайте, больше не забалует.

Сначала Ратимир, потом Евланья с Маланьей подошли к телеге, сели. С опаской Роман взял невесту на руки и усадил между боярынями, готовый снова подхватить, но конь стоял смирно. У всех отлегло от сердца, рассеялось ощущение тяжести и невидимой тучи. Жених с дружиной сели на коней и вслед за телегой поехали со двора. Народ с гудением потянулся за ними, обтекая пустое пространство, где недавно стояла телега, а теперь лежала какая-то зеленая тряпочка – вместилище злых чар.

Роман ехал, почти не сводя глаз с телеги и каждый миг ожидая еще каких-то пакостей. До собора было недалеко – Домогоща улица выходила прямо на площадь, – но много ли надо злому умыслу? Неприятная дрожь еще жила где-то внутри; он помнил, как держал в объятиях испуганную, молчащую невесту, как дрожь из ее тела перетекла к нему, и это воспоминание было неприятно. Он сжимал зубы, чтобы не стучали, и всей душой