Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

туда рука об руку с женой, стоял с ней рядом, даже чуть улыбнулся, поглядывая нее, – видно, вспомнил их встречи во вронском храме. У Апраксы вновь появилась надежда. Может, это какая-то случайность, он слишком устал… Даже потянуло спросить, где он был прошлой ночью и придет ли нынешней. Но кругом были люди, и Апракса не могла позволить им догадаться об их неладах.

Вот отужинали, Феофания попрощалась на ночь и благословила внука с женой. Старуха ушла к себе, за нею сразу и Апраксе пришлось уйти. Роман еще сидел в нижней палате с братом, Ратимиром, Иерофеем, Рагуилом, Данилкой, Лобырем, Дорожаем и прочими, которых Апракса только начала понемногу различать по лицам и именам. Но бояре же понимают, что через неделю после свадьбы их господину не с ними стоит время проводить?

Наверху Вариса раздела ее, расчесала и переплела косы. Красивая княжеская постель внушала Апраксе отвращение, как сырая могила. Но приходилось держаться обыкновенно: она позволила Варисе уложить себя и укрыть. Вздрогнула от прохладного прикосновения гладких настилальников – словно лист, на земле полежавший.

– Свечу оставить или потушить?

– Оставь.

Челядинка вышла, Апракса осталась одна, наедине с печальным Спасом в углу и бронзовой крылатой львицей на столе, что держала на спине горящую свечу. Глядя на огонек, Апракса прислушивалась к звукам в тереме, надеясь уловить знакомые шаги. Но веки слипались, будто давила на них внешняя сила, сознание заволакивала мгла, тело сковала вязкая дрема и потащила, повлекла куда-то под уклон…

И зашелестела над головой береза, зашуршали травы. «Ладушка моя ненаглядная! – зазвучал дышащий холодом знакомый и уже постылый голос. – У тебя в изголовье колечко мое. Надень его. Три сотни лет жду тебя, истомился, мочи нет. Приходи, давно постлана тебе постель земельки пуховой, под кровлей травы шелковой. Будем век лежать здесь с тобою, а береза белая нам песни сладкие петь…»

Наутро Апракса проснулась еще до стука в дверь. Уже без удивления приняла то, что лежит по-прежнему одна, и видно, что никто в горницу не заходил. Ей казалось, она не просыпается, а вытаивает из сна, как потерянное мертвое тело весной – из-под снега и льда. Серый осенний рассвет дышал холодом, в оконце царапался дождь. Так проснулась она, или это и есть ее новый, истинный дом – под землей?

Но постучалась Вариса, вошла, подала умываться, стала ее одевать и заплетать косы. Апракса примечала, как челядинка украдкой озирается. Та спала в передней горнице и не могла не знать, что князь ночью к жене не приходил. Тоже дивится, но спросить не смеет. Не ее дело.

В эти дни собралось в обратный путь свадебное посольство: боярину Мерцало и прочим пора было восвояси. Апракса и жалела, что уходят от нее последние люди из прежней жизни, и радовалась, что меньше свидетелей ее беды. Но боярыня Евланья вдруг объявила, что не поедет.

– Ты, отец, как хочешь, – сказала она своему мужу, Полюту, – а я останусь. Совесть мне не позволит княжну нашу одну бросить, пока не ладится у нее.

– Да что не ладится? – не понимал боярин. – Устроилось же все, отгуляли…

– Отгуляли, а я домой не поеду. Крестницу мою не брошу, больше ей тут, как видно, положиться не на кого. Как буду перед госпожой нашей, княгиней Варварой, отвечать?

В этот вечер Евланья пришла в горницу к Апраксе и отослала Варису: сама-де уложу.

– Ты не кручинься, родная, я тебя не брошу! – Она приобняла Апраксу. – Буду тебе заместо матери, что бы тут ни творилось. Как-нибудь мы беду одолеем.

– Охти мне, матушка…

Апракса хотела просто вздохнуть, но вдруг разрыдалась – впервые за эти дни. Простые слова крестной, выражавшие понимание ее беды, раскрыли ей глаза: беда всамделишная. Евланья знает, да и весь терем, пожалуй. Такое не скроешь.

В ответ на ласковые расспросы Апракса мало что могла поведать. Евланья утешала ее: бывает, что поначалу не ладится, иные молодые жены, напугавшись в первую ночь, долго мужа не подпускают. Но нет, Роман даже не прикасался к ней! Она бы все стерпела, как положено, но нечего ей было напугаться. Это он как будто напугался… даже не пробовал ничего сотворить.

Тут и Евланья призадумалась. Такая робость понятна, если совсем юного отрока обвенчают. Но Роман – не отрок, мужчина зрелый, в его лета пятерых детей имеют. И не на постылой силком женили – сам захотел, сам Апраксу выбрал.

– Уж нет ли у него зазнобы какой? – рассуждала боярыня, понимавшая, отчего иные мужья забывают жен. – Может, в отроках слюбился с кем, да пришлось жениться, чтобы под куколь не пойти, а теперь, может, на прежнюю дорожку пустился? Я поразведаю.

Может быть, и так. Мысль о сопернице даже подбодрила Апраксу: это было объяснение, а если знаешь, где корень беды, то и найдешь, как бороться. Варису Евланья отрядила поболтать с челядинками, а сама отправилась к боярыне Лексане. Вивее она не доверяла, видя в ней подголосок Феофании, но Лексана ей нравилась своей прямотой и здравым смыслом. Но ничего полезного не выяснилось. Даже и челядь подтвердила: Всеволод еще может на Святки пошалить, на веселые посиделки завалиться и под утро домой прийти весь растрепанный, на Ивана Купалу с девками побегать, но Роман не такой. Ни в челяди, ни в посаде у него никаких полюбовниц неизвестно. К свадьбе для него и для молодой княгини приготовили отдельные покои: пойдут дети, вечно будут суетиться няньки, мамки и горничные девки, кудахтать боярыни, у жены князю будет не отдохнуть. У себя в новой горнице он и проводил эти ночи. Вроде как один, не считая отрока для услуг. Чтобы к нему какая девка лазила, никто не видел. Тут и Евланья развела руками. Да неужто князь молодой того… к супружескому делу вовсе неспособен? Такой-то удалый!

– Как подменили его! – вырвалось у Апраксы, когда они с Евланьей тайком обсуждали эти напрасные разыскания. – Во Вронске он по-иному на меня смотрел – ласково. Я потому и пошла за него, что думала: будет у нас любовь, и нам, и нашим землям на радость. А теперь глаза отводит. Неужто разлюбил так скоро! Когда успел, за что? Я же ни слова ему поперек не сказала!

– Спросила бы ты у него самого, – с сомнением посоветовала Евланья.

– Как спросишь, коли он со мной наедине никогда не остается? В столовой палате не заговоришь о таком,