Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

не выходил из горницы. Это длится все та же бесконечная ночь, когда пиры ему лишь мерещатся, а правда одна – покойница в постели, с золотым венцом на тусклых волосах, с оскаленными в дикой улыбке зубами, с костлявыми остывшими пальцами. Днем она искусно притворяется живой, а ночью возвращается к своей истинной природе. С каждым днем она делалась все ужаснее. Как и всякое мертвое тело, день ото дня она разлагалась все сильнее. Кожа потемнела, стала лопаться, обнажая череп. Трупным смрадом веяло так сильно, что на третью ночь Роман уже не мог дышать в постели и ушел на лавку.

– Куда же ты… – несся ему вслед тихий голос, звучащий, как шелест могильного тлена.

– Молчи… только молчи! – умолял он, крестясь на лампадку возле Спаса, которым его благословляли в утро перед венчанием.

Настал восьмой день, и владыка Василий явился на княжий двор прочесть молитву на разрешение венцов.

– …Ибо они чистыми узаконенным Тобою браком сочетались. Сам и при снятии этих венцов друг с друг сочетавшихся благослови, и союз их нерасторжимым сохрани, чтобы они постоянно благодарили всесвятое имя Твое, Отца и Сына и Святого Духа…

Апракса повторяла слова молитвы. Растянувшийся на восемь дней свадебный обряд в ее глазах стал отдельной целой жизнью, не верилось, что ему приходит конец. Но этот конец есть начало настоящей супружеской жизни. За долгую свадьбу она привыкла, что называется теперь не Святославова дочь, а Романова княгиня. С этого дня она и Роман уже не будут, не должны жить как брат и сестра. Но если бы ее заботой было обычное девичье смущение! Вот уже пять ночей Роман не ложился с ней вместе, а устраивался на лавке – самой дальней от нее. Однажды она призналась в этом Евланье. Боярыня-крестная попыталась ее утешить: мол, желает, вожделеет, боится грех сотворить, пока не положено. Апракса промолчала, будто принимала это объяснение, но не поверила. На томимого страстью ее муж совсем не походил. Напротив. Сколько она могла разглядеть в потемках – он бросал на нее взгляды, говорившие скорее о страхе, чем о влечении. Будто ждал, что она, оставшись с ним наедине при свете одной свечи, вдруг бросится на него и вцепится зубами в горло. Но в этом она боялась признаться даже крестной. Чем она могла внушить страх?

Может, сегодня, когда венцы сняты, наконец все изменится, наладится… Роман станет ей настоящим мужем и перестанет чуждаться. «Сочетавшихся благослови, и союз их нерасторжимым сохрани…» – повторяла она про себя, пока Евланья чесала ей косы на ночь – теперь каждую по отдельности, как принято для замужних баб.

Но вот Евланья ушла, Апракса осталась одна. На столе горела свеча в подсвечнике в виде крылатой львицы. Апракса ждала, прислушивалась к шагам в тереме. Она уже умела отличать шаги Романа. Он все не шел, и за ожиданием Апракса не заметила, как вязкая дрема стала засасывать ее, тянуть на дно беспамятства.

И там, на дне, кто-то ее ждал. Апракса не видела его сквозь тьму, но ясно ощущала присутствие. Совсем близко находился кто-то, от кого на нее веяло холодом. Не просто холодом – затхлостью сырой потревоженной земли и давнего тлена.

«Невеста моя, невеста! – шептал незнакомый, бесплотный, бесконечно чуждый голос, и в нем звучала лихорадочная жажда обладания. – Сколько я искал тебя, желанная, все тропки и дорожки исходил. У тебя колечко мое. Надень его, и пойдем со мной. Дом у меня хороший, триста лет один там сижу, тебя дожидаюсь. Стены земляные, корнями конопачены, кровля травяная, а стережет его белая березонька. Тесноват домишка, ну да ничего – обнимемся мы с тобой покрепче, так и уляжемся. Холодно в нем – вдвоем угреемся. Будем спать-почивать, белая березонька станет нам песни шелестеть, травы луговые да цветы лазоревые ей подпевать да подплясывать, нас баюкать на вечный сон, сладкий сон…»

Никогда в жизни не знавала Апракса такой тоски. Понимала: сама смерть зовет ее этим бесплотным голосом. Она ясно видела, всей кожей ощущала тесноту могильного дома: сырая земля обнимала ее со всех сторон, впивалась в каждую жилочку, давила такой тяжестью, что ни единой мышцей не шевельнуть. Даже веки ее закрытых глаз не в силах были дрогнуть, даже дыхание… у нее нет дыхания. Она мертва, как старая доска, гниющая в аршине под землей. Сердце ее холодно и неподвижно, как глубоко зарытый камень. Тоска была хуже любой боли, она была невыносима. Апракса застонала, и собственный стон, будто спасительная веревка, помог ей подняться чуть ближе к поверхности.

А потом крик полуночного петуха разбил черную корку сна. Апракса очнулась в полной темноте. Свеча догорела, во всем тереме не слышно было ни звука. Все ее ощущения говорили: уже давно глухая ночь, весь Плечеев спит. Но как же… Пошарила возле себя – никого, вторая подушка не смята и прохладна.

– Роман Глебович! – шепотом окликнула она, потом повторила громче. – Роман Глебович, где ты?

Ведь тут рядом должен быть ее муж! Настоящий муж, не тот, который говорил с ней этим бесплотным голосом. Красивый, как святой Борис, доблестный на поле боя, как сам Георгий-Змееборец, отважный, способный не жалеть себя ради других – этим он и вызвал ее любовь. Тот, кто должен, обязан защитить ее от всего зла, видимого и невидимого. При нем никакой злыдень не посмеет и близко подойти. Он живой, теплый. Неистово захотелось кинуться в его объятия, прижаться, согреться, ощутить себя в любви и безопасности.

– Роман Глебович!

Никакого ответа. Апракса прислушалась, пытаясь уловить сонное дыхание мужа с дальней лавки – уже не одну ночь она вслушивалась в него, лежа без сна в тревоге и обиде. Ничего не услышала. Ощущалось, что здесь никого больше нет, но Апракса вылезла из постели, пересекла горницу, пошарила на лавке… Пусто.

Она села в сорочке на жесткую лавку. Ощущение было, что не лавка пуста, а она, Апракса, пуста, как скорлупка гнилого ореха. В эту ночь, когда она должна была стать настоящей женой своему мужу, Роман вовсе не пришел. Апракса не заплакала, осознав это: что-то схватило ее за горло, зажав и душу, и слезы. Теперь она уже не могла утешать себя, что-де муж чуждается ее по обычаю, чтобы «худого дела» не сотворить. В пустой темной горнице, где даже лампадка возле Спаса угасла, навалилось такое одиночество, будто для всего рода человеческого она сделалась невидимой и неслышимой. Как едва отлетевшая душа, лишившаяся привычного тела, еще по