Читать книгу - "Там, где встречаются небо и море - Лина Казак"

отступают, тело Майи обмякает у меня в руках, и с ее губ срывается довольный вздох.

Мое тело цепенеет.

Я уже слышал этот тихий вздох — в нашей постели, когда ее вкус оставался у меня на языке, а ее пальцы путались в моих волосах.

Это было в тот день, когда я покинул дворец. Она целовала меня так страстно, словно не могла вынести прощания. Целовала до тех пор, пока в моей груди не расцвели надежда и счастье. Целовала, пока на ее языке я не почувствовал вкус любви.

А когда я вернулся, она целовала капитана.

Я медленно убираю руку.

Майя поворачивается ко мне, протягивая пальцы к моему ремню. Я сжимаю ее запястье железной хваткой.

— Шторм стих. Спи.

Она хмурится, и ее прекрасный голубой взгляд встречается с моим.

По ее лицу проносится множество чувств: замешательство, ужас, а затем ярость.

Маленькие ладони толкают меня, распластывая на спине. Я не останавливаю ее, когда она садится мне на бедра и обхватывает мое лицо ладонями.

— Выслушай меня, — резко произносит она. — Я знаю, что причинила тебе боль. Я… я никогда не планировала, что все зайдет так далеко. Я хотела отомстить твоему отцу, Арбинжу — за убийство моей матери. Но моя цель была основана на лжи.

Голос у нее срывается.

— Зев, все, что было между нами, было правдой. Клянусь Клянусь Приливами, это было по-настоящему. Масло червякоры было для тебя. В лагере я лечила тебя каждую ночь, потому что не могла видеть твои мучения. А не потому, что ты был мне нужен для какой-то цели. Пожалуйста, Зев. Ты мне дорог.

Я тяжело сглатываю.

— А твой капитан? Он тоже был тебе небезразличен?

— Я… да. Я любила его. Но не так, как люблю тебя. Я знаю, что тебе больно из-за того, что ты увидел… Я тебя не виню. Не знаю, как все исправить, Зев. Я не должна была позволять ему прикасаться ко мне… Я пыталась…

Она раздраженно выдыхает.

— Зев, пожалуйста. Дай мне еще один шанс.

Ее лицо такое искреннее, голос такой полный боли, что, Приливы, мне хочется ей поверить. Ни единого укола. Ни одного.

Но с ней их никогда и не было.

И вот к чему это меня привело.

Мои руки сильнее сжимают ее бедра, а затем я медленно выпрямляюсь. Ее грудь касается моей с каждым полным надежды вдохом. Еще ближе. Глаза Майи затрепетали и закрылись, губы приоткрылись.

— Я тебе не верю, — шепчу я.

Она резко распахивает глаза. Один удар сердца. Всего один удар сердца, за который я заставляю себя запомнить боль на ее лице — предательство. Напоминание о том, что случится, если я снова позволю себе забыть, если снова поддамся своей слабости.

А затем сталкиваю ее со своих коленей и снова ложусь, отвернувшись.

— Зачем тогда ты прикасался ко мне?

Я зажмуриваюсь, слыша боль в ее голосе.

— Не мог спать под твое нытье.

Она сдавленно, мучительно усмехается. А затем произносит:

— Ты… ты назвал меня малышкой.

Голос у нее густеет от слез.

— У меня запястье затекло. Нужно было, чтобы ты быстрее кончила.

Ее энергетический след пульсирует — уныло, отрывисто, словно сбившийся ритм.

Она больше ничего не говорит, а лишь ложится как можно дальше от меня в этой проклятой пародии на палатку.

Только когда ее тихие, дрожащие всхлипы затихают, сменяясь глубоким дыханием сна, я подношу пальцы к губам. Пытаюсь приглушить стон, но даже ее вкус не способен стереть горький привкус стыда с моего языка.



На следующее утро меня будит чувство вины, его едкий жар обжигает горло. В слабом свете, пробивающемся сквозь полотно палатки, спящая Майя кажется еще меньше, будто прошлой ночью я что-то у нее отнял и оставил незавершенной. Несмотря на все, что она со мной сделала, Майя не заслуживала того, что я сделал, — того, что сказал.

Мне не следовало к ней прикасаться.

Я не способен долго находиться рядом с ней. Мне никогда не удастся заставить сердце перестать ее хотеть, и это будет повторяться снова и снова.

Тяжело вздохнув, я выхожу из палатки и проверяю кобылу, а затем съедаю еще несколько кусочков вяленого мяса. Сила все еще не восстановилась полностью, но после вчерашнего исцеления Майи я почти пришел в норму.

Я убираю лагерь, когда Майя вылетает из палатки, словно разбушевавшаяся буря. Она направляется ко мне, напрягшись всем телом, и тычет пальцем мне в грудь.

— Ты больше никогда не прикоснешься ко мне, — цедит она. — Если снова начнется гроза, я останусь снаружи, чтобы мое жалкое «нытье» не мешало твоему драгоценному сну.

Я убираю ее палец от своей груди, игнорируя боль в сердце, вызванную знакомым воспоминанием. Она с силой возвращает его на место.

— И при первой же возможности я уйду своей дорогой.

Я не доверяю себе настолько, чтобы ответить.

Она стискивает зубы.

— Пусть Приливы проклянут тебя до самых глубин Вечного моря. Если нам встретятся десять Повстанцев, которые решат выкачать из меня силу — все десять разом, — ты не вмешаешься.

От одной мысли об этом во мне закипает ярость.

— Меня устраивает, — рычу я. — Что-нибудь еще?

— И если я решу выйти замуж за одного из них, или за всех сразу, уехать в закат и нарожать им детей, ты аннулируешь наш брак. Знаешь что, давай аннулируем его прямо сейчас.

— Валяй.

Голос у меня холодный. Я не обращаю внимания на желчь, крутящуюся в животе из-за ее слов. Мне плевать, что с ней будет.

— И если я что-нибудь забуду, жена, ты всегда можешь попросить меня остановиться.

Ее лицо вспыхивает, когда она вспоминает, что прошлой ночью сама участвовала в происходящем — по крайней мере, в близости, если не в последовавшей за ней жестокости.

Я проглатываю чувство вины.

— Я серьезно, — шипит она. — Я больше не твоя забота. Прошлой ночью ты ясно это дал понять. Чем бы это ни было, кем бы мы ни были друг другу, я больше не желаю быть твоей обузой.

— Наконец-то, — огрызаюсь я.

Я не понимаю, почему так зол. Я хочу от нее избавиться. Меня не должно задевать, что она хочет того же.

— Лично сдам тебя первым встречным Повстанцам.

Она подходит ближе и прищуривается, изучая мое лицо.

— Ты лжешь.

Я не сдерживаю ярость.

— Не смей, мать твою, говорить мне о лжи…

Я резко замолкаю, стиснув челюсть. Приливы. К нам направляются люди, и по мере их приближения их энергетические следы один за