Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

чересчур яркими, ударив по психике с первых страниц. Первая глава, первый абзац, и Курильщик флегматично сообщает читателю о том, что личных вещей в его окружении нет ни у кого, а белье, полотенца и носки так вообще одинаковые, чтобы никому не было обидно. Егор как сейчас помнит скрип собственной зубной эмали. На семидесятой странице понял: нет, это выше его сил – «Дом» бросил его в пекло, в жерло. Даже «Уве»[17] и тот пошел легче, пусть в главном герое Егор отчасти узнавал себя. Но к финалу «Уве» оказалось продраться гораздо проще – все-таки довольно быстро стало понятно, что старик не останется один на один с собой. А «Дом» – это… Нет, туда он не вернется. Будет считать, что они друг друга не приняли.

Тихий голос заставил вынырнуть из собственных мыслей.

– Егор?

– М-м-м?..

– Расскажи про этот шрам, – робко попросила Ульяна. – Откуда он у тебя?

Ноздри вобрали весь воздух, который только смогли вместить легкие, в глазах потемнело, а душа отозвалась яростным протестом. Странные ощущения: ты чувствуешь готовность доверять конкретно ей, но заставить себя говорить на табуированную тему не можешь. Те войсы писались на пьяную башку, он вообще не отдавал себе отчета в действиях и словах. Возможно, поэтому их содержание и стерлось из памяти к поприветствовавшему безжалостным похмельем утру. Помнит только бездонную черную дыру в груди, помнит, как на что угодно был готов пойти, лишь бы облегчить то состояние. Почудилось, что незнакомому человеку, который в жизни его не видел и не увидит, сможет рассказать. Но ей, сейчас, глаза в глаза…

– От приятеля, – пытаясь взять себя в руки, пробормотал Егор. – В столовке засадил мне железной вилкой, а я в отместку кипятком его окатил. Мы тогда других правил не знали и были довольно жестокими.

Ульяна шумно вдохнула и прижалась крепче. Он прямо ощутил, как она там зажмурилась.

– А еще что-то? Что-то еще ты можешь рассказать? Я не настаиваю, просто… Если можешь. Что угодно…

– Зачем?

– Хочу, чтобы ты понял, что катастрофы не случится, – переплетая ноги, прошептала она в грудь. – Мне бы хотелось знать больше. Все, что готов.

«Все, что готов…» Смахивало на перчатку, брошенную Кем-то в лицо, – на вызов на дуэль с собственным ужасом, лишившим его голоса. На кону в этой дуэли – жизнь: жизнь станет наградой за победу. Ульяна обещает, что катастрофы не случится, словно в подтверждение своим уверениям оплела руками, ногами… Но душа по-прежнему отчаянно сопротивляется.

– Я точно не помню, что вообще рассказывал. От меня отказались вскоре после рождения. На первом году. По крайней мере, так мне однажды сказали. Восемь лет там провел, – уставившись в потолок, негромко произнес он. – Первые четыре – в доме малютки, два – в уфимском детском доме, а в шесть меня перевели в поселковый детдом, там в школу пошел. О подноготной моей очень быстро везде распространялось. Про родную мать ничего не знаю, говорили, что меня нашли на улице. Не искал и не хочу.

День рождения ему назначили на пятнадцатое мая. А может, там, в этом свертке, и записка была… Кто знает?

Слова приходилось тщательно подбирать, строить из них законченные смысловые блоки, а себя – заставлять все это произносить. Выталкивать наружу букву за буквой. Но с каждой следующей точкой будто бы становилось самую малость спокойнее и чуточку легче. Это как из тонны засыпавшего душу песка зачерпнуть чайную ложку. И еще одну. И еще. Ложка за ложкой – и вот уже огромная куча на пятьдесят грамм легче.

– За месяц до восьми, в апреле, меня взяла молодая семья из того же поселка, – прикрыв глаза, продолжил Егор, вспоминая, как их пытались отговорить. Да, он, сидя под дверью в кабинет, слышал. Все то же самое, что говорилось каждой женщине, которая останавливала на нем внимательный взгляд. – Спустя пару месяцев мои решили продать все что есть, квартиру маминого отца в Уфе и уезжать в Москву. Там каждая собака друг друга знала, сплетни разлетелись со скоростью света, пошли языками чесать. Мои не хотели, чтобы в меня продолжали тыкать пальцем, коситься, шептаться… Не хотели этих взглядов, проблем в будущем… В общем, посчитали, что лучше начать новую жизнь в гигантском человеческом муравейнике. Ну и все.

Замолчал. Сердце шарашило о больные ребра как подорванное, лупило на последнем издыхании. На большее сил не хватило, поднимать со дна тину нутро упорно отказывалось, и так уже… Ульяна молчала, только хват усиливался: за эту минуту или две она в него впечаталась. Накануне звучало, что ей все равно, он и рассказал сейчас в тлеющей надежде, что это и правда так. Однако душу продолжал жрать страх. Казалось, любая ее реакция его не устроит, любая заставит тут же пожалеть о сказанном. Сочувствие, соболезнования – к черту это все. Новые вопросы – увольте, довольно. А что происходит сейчас в ее голове, только она и знает, а ему остается лишь гадать.

– Если бы вы сюда не переехали, у меня бы тебя не было, – спустя бесконечные секунды, минуты, а может быть, часы вполголоса произнесла Уля.

Егор медленно выдохнул и прикрыл веки, чувствуя, что разоружен. Минус полтонны за миг. Ее слова звучали настолько искренне, что на мгновение аж дыхание сперло: он и впрямь перестал дышать, осмысляя только что услышанное. А душу захлестнуло чувством бесконечного облегчения и благодарности за понимание.

«А у меня – тебя».

Сказать вслух оказалось нереально. Пусть ей язык тела говорит, потому что тот, что во рту, отнялся. Губы потянулись к макушке. Она там, в его руках, замерла, не пытаясь больше ни о чем спрашивать, а в голове, вызывая короткую остановку сердца, вдруг взорвалась мысль, что у Ульяны через несколько дней самолет. Камчатка. Полмесяца! Вечность! Это что, уже послезавтра? А завтра его тут не будет… Может, она передумает или хотя бы отложит? Счастье вновь рвется из рук, не успев осесть в ладонях. А ему, кроме как отпустить и надеяться на возвращение, ничего больше не остается. Вот она, ваша привязанность, влюбленность ваша – во всей красе, всем своем великолепии. Сумасшедший дом и есть, недаром его не покидало ощущение, что путь он держит прямиком в комнату с белыми стенами… Как раньше спокойно-то было!

Не хочет того спокойствия. Лучше так. Эта маленькая смерть – расплата за взлет.

«Твою мать, а…»

– Седьмого у тебя вылет?.. – пытаясь звучать ровнее, уточнил Егор.

– Восьмого, – раздалось в ответ приглушенное. – Хотела седьмого, но на восьмое билет почему-то дешевле вышел.

«Аж день отсрочки…»

Внутри штормило, обрушивая на изрезанный ветрами берег ударные волны расстройства и тревоги. Твою мать! Еще каких-нибудь полгода назад он бы ее короткого отсутствия, быть может, и не заметил.

– Невозвратный?

«Да