Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

она не уследила, не предотвратила. Отвлекшись на отношения с Витей, не смогла или не захотела разглядеть очевидное, неотвратимой кары побоялась. Испугавшись, что потеряет дочь, струсила вмешиваться. И неизбежное случилось. Не могло не случиться, она же предчувствовала! Знала!

И позволила.

На что вообще все это время она уповала? На то, что Егор не разглядит в Ульяне девушку? Разглядел. На то, что у ее кровинушки хватит извилин трезво оценить риски, а у него – совести не тащить ее в постель? Не хватило – ни той, ни другому. На то, что если не мать, так Бог убережет?

Не уберег.

Куда она смотрела? Чем думала? Зачем уехала и оставила Улю одну? И главное: теперь-то что делать?

Если бы не переливчатый смех этот, Надежда, очнувшись после часовой комы, соседнюю дверь, наверное, выломала бы. Двадцать четыре года, а мозгов как у курицы! Двадцать четыре года, а по-прежнему глупа, наивна и в своей привязанности слепа на оба глаза. Неужели не понимает, дурочка, что рыдать из-за него будет? Что неизбежное неизбежно?! Не сегодня, так, значит, завтра. Неужели все забыла? Или думает, что к ней он отнесется иначе?

Как Ульяна меньше недели назад немым привидением по квартире плавала с глазами на мокром месте, Надя очень хорошо помнит. Лапшу на уши о связанном с переработками нервном срыве прекрасно помнит. Как и недавнее столкновение с этим охламоном и очередной его фифой в подъезде, и дочь свою на лавке в очках на пол-лица в пасмурный день. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы увязать Улино плачевное состояние с вопиющим поведением Егора. Не нужно быть гением, чтобы очевидное узреть, однако Надя так хотела заблуждаться, что позволила лапше остаться на ушах.

А теперь что? Что? Что ей делать? Попробовать разлепить своей дочери веки или все-таки дать набить собственные шишки на граблях жизни? Раз уж она так настойчиво этих граблей ищет?

За стенкой наступила тишина, но Наде все еще слышался беспечный, безудержный смех, что не оглашал стен этой квартиры многие и многие годы. Он раздавался прямо в ушах, проникал в пространство, резонировал, отражался от мебели и стен и терзал сознание. Смех разрывал больное сердце и сковывал цепями по рукам и ногам.

Голова отказывалась давать ответы и принимать решения, шум нарастал вместе с внутренним давлением, а душа металась: желание предотвратить грядущую катастрофу боролось в ней с пониманием, что дочь ее счастлива. Это очевидно, ведь и сама Надежда пребывала в подобном состоянии. Нет, Витя – это совсем другое. Витя во всех смыслах положительный мужчина: умный, галантный, внимательный и обходительный, с безупречной репутацией и без дурных привычек. Витя из кожи вон лез, чтобы заслужить ее, Нади, доверие. А Егор, да простит ее Валя, – это же горе луковое, а не парень. Так ладно бы просто безобидное луковое горе – нет! Прожигающий жизнь шалопай и ловелас, и если чего от него ждать, то лишь беды.

Что делать?

Из транса Надежду вывел звук поворота ключа в замке. И вместе с ним сквозь заполонившие разбухший череп помехи пробилась мутная мысль: слишком поздно вмешиваться, все уже случилось. О том, как предотвратить страшное, думать нужно было раньше, а теперь остается лишь одно – ждать и готовиться. Завтра, край через неделю, Ульяна осознает, что не нужна ему, и квартиру затопит соленой водой. Случится это совсем скоро. Тем и лучше, тем легче переживет: не успеет влюбиться до беспамятства, не успеет себя потерять, а в душе не успеет пышным цветом расцвести надежда.

Вот дверь захлопнулась, и дочь стремглав промчалась в свою комнату, даже не повернув в сторону кухни головы. Крепче обхватив себя руками, Надя напряженно вслушивалась в наполняющие квартиру звуки жизни: хлопанье дверец шкафа, скрежет расстегивающейся молнии, шуршание тканей. Налитое свинцом тело прибило к стулу – силы утекли из нее, кухня кружилась.

– Ты что, дома? – раздался вдруг недоуменный возглас. – Почему валокордином пахнет?

С трудом оторвав взгляд от цветастой черногорской скатерти, Надежда попыталась сфокусироваться на источнике звука. Ульяна высунула голову в коридор и таращилась на нее теперь во все свои испуганные глаза.

– Как видишь… – тихо отозвалась Надя. Злость, родившись, поднималась к сдавленному горлу и рвалась наружу, требовала выплеснуться на эту маленькую безмозглую головку.

– Давно? – севшим голосом поинтересовалась Уля.

Надя перевела взгляд на настенные часы, пытаясь вспомнить, когда попала в квартиру. Наверное, часа три уже есть. Так уж вышло: Зое позвонило вышестоящее начальство и попросило к двум часам дня быть на рабочем месте – шишка там какая-то с внеплановым визитом в ее больницу решила наведаться. Пришлось собираться куда раньше оговоренного. Если бы она только знала, что ее здесь ждет…

– Достаточно давно…

– А… почему не позвонила? – прислоняясь к косяку, прошелестела Ульяна. Все она уже поняла, а сейчас просто-напросто пыталась убедиться, что поняла правильно. Что ж… Пальцы впились в истерзанное за минувшие часы кухонное полотенце.

– Не хотела отвлекать.

Даже с такого расстояния было видно, как от лица дочери отлила, а потом прилила к щекам кровь. Гордо вздернув подбородок, Уля долго молча сверлила ее вмиг ожесточившимся взглядом, а после не придумала ничего лучше, как спрятаться в собственной комнате. Снова послышалось шуршание, что-то упало, Ульяна чертыхнулась под нос. Миг – и пролетела по коридору в ванную, загремели ее бутыльки.

– Мы уезжаем, мам. За город. Вернусь или завтра вечером, или послезавтра днем, – послышался звенящий напряжением голос.

Приплыли.

«Еще чуть-чуть дашь собой попользоваться?»

– Как ты могла?..

Вертевшийся на языке и все-таки сорвавшийся с него вопрос был адресован в никуда, ответа Надежда не ждала. Могла. Голос ослабел, но Ульяна, конечно, все услышала: перезвон стеклянных баночек прекратился. Надя не понимала, чего в ней больше: злости на дочку или на себя? Разочарования в дочке? Или в себе? Страха? Непонимания, что делать? Делать ли вообще? Или это все чувство собственного бессилия? Что тут сделаешь? Ее дочь выросла, ее дочь хочет все «сама», «сама», «сама», отказывается слушать, грозится отселиться, вот уже и квартиры смотрит. А ей, Наде, только и остается, что молча наблюдать и безостановочно молиться, уповая на лучшее. Больше ничего она не может.

Спустя пять, десять или пятнадцать минут – Надежда совсем потерялась во времени – Ульяна возникла на пороге кухни со спортивной сумкой наперевес. Замерла, но лишь на мгновение, подлетела и, обвив шею теплыми руками, распухшими губами поцеловала в щеку.

– Мам, я влюбилась! Ну порадуйся же за меня наконец!

«Ой, дурочка… В кого?!»

Спустя несколько минут входная дверь хлопнула, и Надежда вновь осталась одна. Кое-как оторвав себя от стула, прошла в Улину комнату, к окну: оттуда хорошо просматривался двор. Так и стояла, приклеившись к полу и глядя на в гордом одиночестве восседающую на лавке