Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Уля горит, горит и никак не догорит. Потому-то и бодрствует в шесть утра. Несколько часов сладкой дремы, неги, забытья – и вот глаза распахнулись и жмурятся теперь в немом изумлении. Не верится, не укладывается… Но вот же! Ей не приснилось, это не плод сбрендившего воображения, не белая горячка: вот он! Мирно спит, она слышит размеренный стук сердца – тук… тук… тук… – чувствует тонкий запах кожи, осязает, как медленно поднимается и опускается грудная клетка. Замерла и греется. Пытается запомнить каждую секунду, каждую. Это его рука на ее талии – надежно притягивает к себе. Это линии его татуировки бегут по ребрам. Это его теплое дыхание щекочет кожу. Прижимается к нему крепче, желание влиться, слиться – необъяснимо. И неодолимо. Пальцы вновь стремятся в спутанные волосы, но вдруг разбудит? В носу почему-то непрерывно щиплет, внутри все плавится, плавится и пускается в обезумевшую пляску, стоит разрешить себе отмотать назад и поднять в памяти обрывочные картинки.

Друг с другом сплелись. Сейчас и тогда.

Память, пуская бурлящие волны по телу, возвращает к пережитому всего несколько часов назад… Как целовала отчаянно, распаляясь до неистовства, до умопомрачения; как все не могла напиться. Как явственно чувствовала его откровенное желание и доходила до исступления. Как лихорадило от томления и нетерпения, как трепетала осиновым листом под сухими губами, вновь и вновь умирала в подернутых прозрачной дымкой синих глазах. Изнывала, доверялась ему, принимала его, наполнялась им, растворялась в нем и, впадая в забвение, теряя связь с миром, исчезала. В его руках взмывала выше, выше, выше – и содрогалась, разбивалась, растекалась тягучим расплавленным воском. Чтобы вскоре взмыть вновь. Тело отзывается напряжением каждой мышцы, ломит, а ей мало. Ей его так мало.

Ну почему он спит?

Ощущение переполненности требует высвобождения. Проваливаясь в дрему, чувствовала, что все отдала, все. Все, что накопилось в ней, выплеснула на него за эти воистину безумные, пролетевшие как одно мгновение, часы. Но, проснувшись, почувствовала, что отданное никуда не делось – безбрежная нежность, тепло и необоримая любовь бьются внутри, распирая ребра и ища выхода. В ней еще столько! На вечность вперед!

А Егор спит…

Это сумасшествие какое-то, и поутру воспоминания разгораются пламенем на щеках, хотя ночью о смущении и речи не шло, она как с цепи сорвалась, была невменяема, какое там смущение?.. Низ живота снова шпарит, нутро просит, это сладкая, но все-таки пытка. Еще чуть-чуть, и кому-то придется проснуться…

Нет, не верит. Глаза видят, уши слышат, кожа осязает, тело отзывается, душа летает, его запах в ноздрях, ладонь на лопатках, а мозг ушел офлайн.

Осторожно снимая с себя тяжелую руку, Уля все же чуть отодвинулась – совсем недалеко. Желание разглядеть свое счастье получше, во всем убедиться оказалось навязчивым. Полное умиротворение на его лице контрастировало с тем, что видели глаза: с глубоким запекшимся порезом на виске и множественными ссадинами, припухшим уголком рта. С проступившей через бинт на плече кляксой крови и содранными, так ничем и не защищенными костяшками. С парой проявившихся на ребрах гематом и небольшими фиолетовыми пятнами на шее… Нет, шея – это… Это, кажется, просто кто-то перестарался. Пальцы невольно растерянно потянулись к собственной: если она умудрилась оставить такие отметины на Егоре, то что на ней самой?.. Он ее шею истерзал, всю истерзал… Все равно…

Смотреть на него – на эти длинные ресницы, брови, скулы, вихры, горбинку на носу – можно бесконечно, грудную клетку распирает нежность. А сердце болезненно сжимается от вида повреждений и мыслей о судьбе. Двадцать два года прожила с ним бок о бок, ни о чем не догадываясь. Ни словом не дал ей понять. Ночью заставил забыться, заставил ни о чем не думать, заставил отпустить себя, но сейчас… Егор никогда не был ровней изнеженным домашним мальчикам, никогда не показывал слабости, раз за разом оставляя ее в догадках о его границах и пороге боли. Все встало на свои места. Физическая боль не значит для него ничего, он привычен к ней с самого детства и не боится ее. И, может быть, даже не замечает. Но душевная… Вот почему щиплет в носу. Она ведь все слышала, слышала голос… Возвращаться мыслями к тому, через что именно близкому человеку к своим тридцати годам пришлось пройти, без саднящего кома в горле невозможно. А осознание, каково это – почти четверть жизни жить без любви, обрести ее и так скоро потерять, просто-напросто сводит с ума.

И как теперь себя вести, непонятно. Наверное, так, словно ничего особенного не случилось, как бы ни хотелось расспросить его вообще обо всем, как бы ни хотелось узнать о том периоде во всех подробностях. Вопросов так много! И все они кажутся ей сейчас возмутительно бестактными. Можно попробовать аккуратно задать парочку и посмотреть на реакцию. Обязательно показать, что прошлое не имеет значения, что она выбрала его, и точка. Успокоиться и ждать: вдруг он сам однажды захочет вернуться к теме. Не говорить маме.

При мысли о маме – первой за минувшие вечер и ночь – внутри взметнулось цунами. Мама на даче у Зои Павловны, но ведь уже сегодня она вернется и… Скрывать это состояние не получится, конспиролог из Ули никудышный. Ульяна была уверена: если сейчас встать и поглядеть на себя в зеркало, то в отражении она увидит бессовестно счастливую девушку с сияющими глазами и улыбкой. Светящуюся, как стоваттная лампочка, и покрытую синяками в самых нехарактерных для них местах. Точнее, в очень характерных… И что теперь? Опять врать? Держать дистанцию? Нет, она не сможет и не станет. В конце концов, это ее жизнь – ее люди, ее грабли, ее шишки, ее выбор, взлеты и незабываемые моменты. Неужели, находясь от любимого человека на расстоянии вытянутой руки, она должна лишать себя блаженных минут? Время утекает… Каждую секунду жизнь укорачивается. Почему она должна чувствовать себя несчастной, выискивать возможности, ныкаться по углам? Ради того, чтобы маме жилось спокойно?

«Придется сказать… А вдруг он откроет глаза и… пожалеет?.. Что тогда?..»

Обе мысли – что о маме, что о его возможной реакции – пугали до одури! Парализовали мозг. Пытаясь их отогнать, переключиться, Уля села в постели и принялась за осмотр довольно просторной комнаты. Бывать здесь ранее не доводилось. Но сразу становилось ясно, что тут Егор ничего не менял: чувствовался почерк тети Вали. Первое, что бросалось в глаза, – поблескивающая в рассветных лучах барабанная установка и цветастый ковер ровнехонько под ней. Так вот где она у Егора, оказывается. Здесь. Но барабаны блекли на фоне разместившегося чуть ближе к кровати шкафа с полуматовыми стеклянными