Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Самообладание утекало ежесекундно: поначалу струясь вон из тела тоненьким ручейком, а теперь же хлынув бурным потоком. Ульяна сделала шаг назад. И еще один. И еще. Он не понимал, что, к чертям, прямо сейчас у них происходит! Он неверно читает? Пусть скажет уже и перестанет его терзать!

Уля напоминала загнанного в угол клетки оцепеневшего зверька. Как в замедленной съемке раскрылись губы:

– Егор, слушай… Я все понимаю, у нас другие отношения. – «Какие другие? Какие?!» – И для тебя я всегда буду маленькой девочкой, – «Что?..» – о которой тебе привычно заботиться. Просто… девочка выросла. И…

«Выросла. И?.. Можно больше не заботиться, дальше сама? Или типа теперь есть кому? Или что?!»

Еще секунда-вторая – и заорет: «Хватит!» Не заорет, конечно, сдержится. Воплей души более чем достаточно, он от них глохнет.

Закусив губу, Ульяна смотрела на него беспомощным, умоляющим взглядом. Она что, сбежать собирается? Вот сейчас? Сама же сказала, что не оставит! В ушах вновь шумело. Егор не понимал, как через этот шум пробилась ее речь. Может, на самом деле он и не слышал ничего, а просто по губам читал и додумывал? Он ничего не понял. Зачем она рассказывает ему про их «другие отношения»? Что значит «всегда буду»? На лице ее замешательство, чуть ли не паника, но в глазах, под ресницами… Там же ответ, четкий и ясный. Ответ на его вопрос. Или что там?

С такого расстояния не видно! Ближе!

Кажется, из этой комнаты выкачали воздух, и кто-то бросил его погибать в вакууме. Мир резко качнулся, ось Земли дала крен, и Егора повело вместе с куда-то уезжающим полом.

– Слушай, тебя это ни к чему не обязывает, – пролепетала Уля на одном дыхании. – И ни на что не должно влиять. Мало ли что соседским девочкам в голову взбредет.

«……………

……Меня?..

……………

…Не обязывает?..

……………

…Меня выбрала?»

В глазах почернело. Час назад, встретившись с пыльной землей, равнодушно думал, что, может, вот и пришла она, обещанная в тридцать смерть, а сейчас до одури хочется жить. Всполохом в памяти – Ульяна на полу в своей прихожей: шепчет, что это – благословение и наказание одновременно. Всполохом – собственные чувства. И в тот момент, и после. Отчаянная тяга к саморазрушению, желание изжить в себе все, напалмом выжечь, чтобы во-об-ще ничего живого не осталось. У-ни-что-жить. Он же подумал тогда, что у Ули там серьезнее некуда. К кому-то…

Если это очередная шутка Вселенной, то она еще более несмешная, чем первая. Она гениальна в градусе своего сарказма. Дважды. Трижды.

Десять раз! Когда это было? В другой жизни. А теперь Ульяна знает. Все.

«…Несмотря на… это? Меня?..»

«Да…»

Да.

– Егор, ты же теперь не…

Он, честно говоря, не соображал и толком не слышал: сознание помрачилось. Не помнил, как оторвало от стола, не помнил расстояния, как оно таяло, таяло и растаяло, не помнит ни единой мысли, в голове немая пустота. Не помнит боли, если только чуть. А запомнит он огромные глаза. Васильковые. Вспорхнувшие длинные ресницы. Близко. Смятенный вдох. Прохладную шершавую стенку и теплую шелковую кожу. Жаркий судорожный выдох в шею. Как полетел к чертям с катушек. Как обожгло и унесло.

Как потрескавшимися, саднящими, оробелыми губами цеплялся за дрожащие, трепещущие, бархатные. Как она цеплялась за него. Запомнит он неутолимую жажду, дрожь в каждой мышце, стучащую в висках кровь, магму в венах, по капиллярам. Разряды по позвонкам. Трясущиеся ладони. Раненые вздохи. Запомнит, как подавалось и обмякало хрупкое воздушное тело, невесомые пальцы в волосах. Как в его руках она слабела и оседала, а он вжимал ее в стену, удерживая лицо в ладонях, как по голой коже рук струились, оплетая, мягкие локоны длинных волос.

Сто лет без поцелуев, без всяких эмоциональных соприкосновений. И вот. Не оторваться от нее.

Трещат, звенят и рассыпаются незыблемые принципы, кипяток бурлит в мозгу и шпарит внутренности, желание гонит кровь. Он же знает себя – выродка, от которого ничего хорошего ни одна девушка не видела. Не может сопротивляться ни себе, ни ей, отказывается слушать слабый лепет возражений головы. Если очень захочешь жить, можно разрешить себе совсем все. Доверять. Привязаться. Любить. Отдавать. Ничего не бояться. Ни о чем не думать и ничего не ждать. Она сказала, что не оставит. Яркие вспышки перед глазами слепят разум, обесцвечивая страхи, выжигая их и превращая в золу.

С неимоверным трудом все же отрывается. Только для того, чтобы заглянуть в глаза и убедиться, что в собственной агонии чувствует ее правильно. Касаясь лбом лба, тяжело переводит дыхание. Ждет. Уля дышит прерывисто и шумно, грудь вздымается часто-часто, она не рвется из рук, не просит отпустить, напротив: жмется, а тонкие пальцы теряются в волосах. В башке одна вата, пылающий румянец на щеках путает сознание, и пунктирные мысли плывут маленькими редкими облачками туда, куда их гонит ветер. Кажется, все эти годы он не жил, кажется, что только-только родился и удивленно взирает на огромный новый мир, где все совсем иначе: ярко, громко, причудливо и осмысленно. Пропускать подобное через себя не приходилось, не доводилось чувствовать даже отдаленно приближенного к сотрясающему лихорадящее нутро. Если любовь проживается так, то он наконец все понял. Она не поддается лечению, а если все-таки да, то он подпишет добровольный отказ.

Пушистые ресницы отбрасывают тени, Уля опустила глаза, температура тела растет, а жалкие остатки воли испаряются. Душистые, ниспадающие волнами волосы щекочут нос, и, чуть отстранившись, Егор осторожно, словно касаясь эфемерной нитки паутинки, заправляет за ушко шелковистую прядь. Теперь же можно разрешить себе так делать, да? Можно обнимать по первому зову сердца и к нему прижимать, можно перебирать волосы и долго смотреть, не боясь быть раскрытым. Можно быть рядом по-новому, прятать ее от всех и в ней прятаться. Закрыть собой от бурь, греться в ее свете, искать нежности и дарить, претендовать… Целовать… Совсем везде… Отдавать. Обладать.

Эти мысли предсказуемо показывает тело, и она, ощущая и откликаясь, порывисто выдыхает и вскидывает ресницы, окутывая дымным взглядом, что преследовал его днем и ночью три недели кряду. Только сейчас в ее глазах не тление, а пожар, и пытаться тушить слишком поздно. Мозг, ворочаясь в черепной коробке со страшным скрежетом, тщетно пытается воззвать своего опьяненного хозяина к остаткам разума, но проблема в том, что разум утрачен без остатка. Мозг пищит что-то про приличия, пытаясь напомнить, кто именно перед ним, но… Он и без подсказок знает, кто перед ним. Она – мягкая, теплая, хрупкая, уязвимая, роскошная, бархатная, сотканная из света и тепла. Она – нежная, невероятно пленительная в собственном оторопелом молчаливом смущении. Она распаляет одним лишь невинным видом, не отдавая себе в этом