Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

SOS в безучастную пустоту. Не может. Быть. Это… Воды… Воздуха! Что-нибудь… Ей дурно. Плохо… Сотни стоп-кадров их детства хаотично проносились перед внутренним взором. Он на них не улыбался… Привычный мир щелчком чьих-то пальцев осыпа'лся горсткой сухого песка. Вспыхнув, обращался пеплом. Пылью. И, растворяясь, исчезал.

«А меня за что любить? Не знаю. Такого».

– Егор… – отнимая ладони от лица, еле слышно выдохнула Уля. Все, что удалось из себя вытолкнуть: «Егор». Имя безостановочно пульсировало в голове, а слова… Не могла найти слова: они рассыпались в ней, не достигая связок. Не могла взять себя в руки. Губы открывались и закрывались, дрожали. Дрожали руки, коленки, дыхание приносило боль, от которой неконтролируемо повело лицо. Нестерпимый звон в ушах глушил звуки действительности. Она видела только глаза.

Егор понял. По его изменившемуся в один миг взгляду стало очевидно: понял. Эти «два плюс два» должны были сложиться в ее черепушке сразу же, за секунды. Но первый шок оказался таков, что мозг не смог пробиться через туман, в котором мгновенно заплыл, не смог переварить одновременно всю доступную информацию, протянуть и связать все необходимые ниточки, выстроить все связи. Мозг обрабатывал постепенно, как умел, по ступенькам. Может, и с ним так же… «Том» тогда был сильно нетрезв, а потом и вовсе все удалил. Может, на следующее утро и не вспомнил, кто знает. Но сейчас, когда внутри бушевал стобалльный шторм и контролировать эмоции не представлялось возможным, когда на лбу ее красными буквами светилось слово «детдом», а взгляд наверняка ополоумел, сейчас, когда все ее чувства явственно проступали на лице… Сейчас он и сам связал все ниточки.

Резко отшатнувшись, Егор сделал пять шагов назад, вглубь комнаты. От нее. И сердце мгновенно почувствовало: только что он совершил прыжок через пропасть и встал на другом берегу. И ей до него теперь не дотянуться.

«Нет. Нет…»

– Иди-ка домой, малая, – вздернув подбородок, произнес он отрешенно. Его голос звучал как из преисподней. – Дверь знаешь где.

«Прогоняешь?..»

Не соображала ничего. Абсолютно! Звон в ушах мешал себя слышать. Обрывки монолога прорывались через плотную взвесь еле терпимых звуков. «Не могу… доверять. Избегаю… Смирился». Голова кружилась, пол притягивал, а легкие не работали.

Нельзя. Ничего нельзя! Нельзя впадать в истерику. Нельзя показывать поработивший ее неизбывный ужас. Нельзя его слушать. Нет, ни в коем случае! Нельзя позволять себе гибнуть – не сейчас, не на его глазах! Потом. Нельзя позволять ему думать. Ни о чем. Нельзя позволить тем чувствам его одолеть…

А что можно? Что делать? Что ей делать прямо сейчас?!

– Егор…

А она звучала как делающая последний выдох умирающая… Она и умирала. Сию минуту. Слова не шли. Глаза застила пелена, губы тряслись, в носу щипало, горло сдавило спазмом: вставшие в нем слезы в любой момент готовы были прорваться неконтролируемыми рыданиями. Твердь земная разверзлась прямо под ногами и поглотила. Уля падала.

«Не верю, что заслуживаю… Приемные родители… Первые лет семь никак не мог поверить… Иногда накатит жестко, приснится очередной кошмар, и опять просыпаешься с чувством, что не нужен… Вспоминаю маму… Ее не хватает».

– Может, я наврал тебе тогда с три короба. Ради фана, – отрезал он холодно. – Иди.

«Это ты иди… Знаешь куда?.. Иди ты…»

Они смотрели друг на друга вечность из разных углов комнаты. Он – сумрачно, пристально, из-под лезущих в глаза подсохших волос, напряженно, выжидательно, угрожающе – загнанным в угол раненым зверем. А она… она не знала, как смотрела, одно знала: она не проиграет в этой схватке, она выдержит любой его взгляд – уничижительный, жалящий, отчужденный, остекленевший. Любой. Выдержит, чего бы ей это ни стоило, потому что страшной ценой ее поражения станет потеря. Она видит! Секунда – и… Если нужно будет сейчас ему врезать сверх уже отсыпанного – врежет. Лишь бы очнулся и услышал. Но лучше…

Через края в Ульяне выплескивалось совсем другое желание. Жгучее, непреодолимое. И очень, очень естественное. Оно толкало ее в спину, вперед, наперекор доводам разума и логики, наперекор пониманию, что за такое она заплатит сполна – потом, когда все кончится. Оно срывало ее с места, трепало, как ветер треплет какой-нибудь застрявший в цепких ветвях пакет, пытаясь освободить, закружить и унести в своих порывах туда, куда ветру надобно. Тело дернулось пару раз, застывая в нерешительности…

Пропади все пропадом. Под ней обрыв, пропасть? Ну и черт бы с ней. Главное – не смотреть вниз…

– Думаешь, раз родная мать от тебя отказалась, раз там было вот так, то и тут так? Думаешь, что и тут ты не нужен, не дорог, что и тут бросят? – зашептала она, прижимаясь щекой к груди. Гребаные пять шагов пролетела за секунду. Не давая опомниться, обхватила в кольцо рук и теперь с тревогой внимала бешеному биению сердца. Все! Никуда она его не отпустит, пусть только попробует! – Твоей семьи больше нет, но прямо сейчас тебя окружают люди, которым ты нужен! Которые тебя не оставят, Егор! Не оставят, пока живы… Открой глаза! Посмотри! Баб Нюра, Аня. Я!

– Ты?..

Он так и стоял, закостенев, с опущенными руками. Не обнимал в ответ, но какая уже разница? Он не отталкивал, не пытался выгнать за дверь – стоял и не шевелился. И, казалось, вовсе не дышал.

– Я. И я не дам тебе второй раз провернуть со мной свои фокусы, – зажмурившись, пробормотала Уля в футболку. Теперь в грудь уперся кончик носа, а вода упрямо набегала на глаза. Если стоять настолько близко, если тыкаться в него носом, то явственно почувствуешь запах геля для душа и ядреного антисептика. – Я тоже живой человек, Егор. И я тоже боюсь.

– Чего?.. – глухо отозвался он. Казалось, его потряхивало, руки зависли где-то на полпути к плечам. Теплым был, его грудная клетка вздымалась, все вокруг ходило ходуном, сотрясалось, а ее нервные клетки все до одной пали. Смертью храбрых, конечно же, потому что на то, что она сейчас делала, трусишки не способны.

– Потерять боюсь. Боли.

Очевидно же! Чего еще бояться в этой жизни, как не потери любимых, как не одиночества? Собственной смерти? Она в любом случае придет, бойся или нет. Но раз – и тебе станет все равно. Уйдешь ты. А тяжело и невыносимо больно будет тем, кто тебя любил и тут без тебя останется.

Егор молчал. Застыл изваянием, памятником Лермонтову, разве что дышал. А Уля чувствовала, что в их противостоянии способна победить. Что сможет убедить его, сможет! Что он хочет, чтобы его убедили, что готов сдаться. Он складывает оружие, снимает амбарные замки, сматывает разбросанную по периметру колючую проволоку, собирает мины. Прямо сейчас он дает ей возможность войти, но надолго ли его хватит? Нельзя выпускать!