Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

рассвет. Первый свет ложился на ставни, на мокрые доски, на чаши, на чешую в детском кулаке, на голые руки Эррена, все еще испачканные водой, травами и моей кровью.

Серые были не главными.

Главными были чистые руки.

Глава 9. Письмо без подписи

Глава 9. Письмо без подписи

Утро после тяжелой ночи всегда выглядит неприлично обычным.

Солнце в Медном Броде поднялось бледное, водянистое, без всякого уважения к тому, что в моей лавке ребенок едва не сгорел изнутри. По улице потянулись возчики, у кузницы Марека снова зазвенел металл, из кухни Руты запахло луком и ржаной кашей. Кто-то ругался у колодца из-за ведра. Где-то плакала девочка, которой не хотели покупать медовый пряник.

Мир не останавливался.

Это было и спасением, и оскорблением.

Тивен спал под прилавком.

Не на столе, не на лежанке, не в теплой комнате наверху. Под прилавком, где с трех сторон его закрывали доски, ящики и старый мешок с чистой ветошью. Я постелила туда две простыни, подложила под бок свернутое одеяло, поставила рядом чашку с водой, хлеб, миску жидкой каши и маленький пузырек с медовыми каплями, если проснется с болью в горле.

Он спал, сжимая чешую Далгира в кулаке.

Я не стала ее отнимать даже на время.

Всю ночь он возвращался из жара через простые вещи: хлеб рядом, дверь закрыта, руки без перчаток, никто не забрал чешую. Если убрать хотя бы одну из них, можно было сорвать все, что мы с таким трудом удержали.

Эррен сидел у двери.

Уже не на моем смешном детском табурете, а на низкой лавке, которую Остан принес из задней комнаты. Сидел прямо, с закрытыми глазами, но не спал. Драконы умели уходить в неподвижность так, что со стороны казались камнем. Только я видела, как время от времени у него дрогали пальцы.

На рассвете я все-таки позволила ему вымыть руки.

Не потому, что жалела. Потому что Тивен, проснувшись на несколько мгновений, увидел на его ладонях следы трав, моей крови и грязной воды. Мальчик смотрел на них долго, без ужаса, но с напряжением, будто решал, делает ли грязь чужие руки безопаснее чистых.

Потом спросил:

— Он мыл пол?

Я ответила:

— Да.

Тивен подумал и снова уснул.

Эррен после этого не произнес ни слова почти час.

Я убирала лавку.

Не полностью. Полностью после такой ночи не убирают. Чистота в лечебном месте не означает, что ничего не случилось. Она означает, что следующая больная рука не ляжет на старую кровь.

Я вылила грязную воду в задний слив, замочила ткани в зольном растворе, промыла иглы, закрыла банки, соскребла с края стола засохшую смолу. Доски под столом пришлось посыпать солью: там, где капал огонь Тивена, дерево потемнело мелкими точками.

Рута помогала молча, что само по себе говорило о серьезности положения. Обычно она сопровождала любое дело словами: про слабые спины мужчин, дорогие травы, глупых купцов, мокрые дрова и мою дурную привычку брать на себя больше, чем помещается в одной женщине. Сейчас только двигала ведра, подавала ткань и один раз, когда думала, что я не вижу, коснулась края прилавка так осторожно, словно проверяла, дышит ли ребенок.

Остан сменился с одним из людей Эррена у заднего двора, но ушел не дальше кухни Руты. Сказал, что проверит дорогу к складам. На самом деле пошел узнать, кто ночью видел серых и куда ушла карета Вирны. Он не произнес ее имя в лавке. Умный человек.

Я как раз промывала последнюю иглу, когда в дверь постучали.

Тивен под прилавком дернулся во сне.

Эррен открыл глаза сразу.

— Сидеть, — сказала я.

Он не спорил.

Я подошла к двери, но не открыла.

— Кто?

— Ярс, — донеслось снаружи. — Рута сказала, если я буду стучать ногой, она меня прибьет, а рукой нельзя.

— Один?

— Да. То есть нет. Со мной Марек. Но он стоит далеко, потому что у него лицо страшное.

За дверью возмущенно кашлянули.

Я отодвинула засов ровно настолько, чтобы открыть узкую щель. Ярс стоял на крыльце, в моей зеленой шали с дырой, с перевязанной рукой на груди и выражением мальчика, которому поручили важное дело и который уже пожалел, что согласился. За его спиной, действительно на расстоянии, маячил Марек. Кузнец смотрел на людей Драугара у конца улицы так, будто прикидывал, какой молот потребуется, чтобы сделать их полезнее.

— Что случилось? — спросила я.

Ярс протянул сложенный лист.

— У городских ворот нашли. На столбе, где объявления. Рута велела не читать. Я не читал.

Марек фыркнул.

Ярс покраснел.

— Ну почти не читал.

Я взяла лист двумя пальцами.

Бумага была плотной, дорогой. Не городская. Не для рынка, не для долговых записок, не для жалоб в управу. Такими листами пользовались в родовых домах и богатых конторах, где важнее не смысл письма, а то, чтобы даже угроза выглядела чисто.

Печати не было.

Подписи тоже.

Только тонкий запах холодных цветов.

Я закрыла дверь.

Эррен встал.

— Что там?

— Сейчас узнаем.

Я положила письмо на прилавок, но не рядом с Тивеном. Сначала провела над бумагой медной пластиной. Никакой вспышки. Потом посыпала край солью. Соль не почернела. Значит, явного проклятия нет. Но явные проклятия используют глупцы или те, кто хочет, чтобы их заметили.

Письмо было сложено в три раза. Без следов грязи. Его не несли через нижнюю улицу в кармане возчика. Его привезли аккуратно и оставили там, где утром его увидят все.

Я развернула.

Строк было мало.

Почерк ровный, без наклона. Такие буквы выводят люди, которые не привыкли торопиться.

“Верни мальчика до заката.

Иначе твоя лавка первой вспомнит, как быстро горит дерево.

Если позовешь стражу, сгорят соседи.

Если спрячешь его, начнем с детей, которых ты лечила.

До заката.”

Рута прочитала через мое плечо и выругалась так, что даже Эррен посмотрел на нее с коротким удивлением.

— Очень точное слово, — сказала я.

— Я знаю еще точнее.

Я перечитала письмо.

Не потому что не поняла. Потому что тело иногда пытается отложить страх, заставляя разум проверять буквы. Верни мальчика. Твоя лавка. Соседи. Дети.

Они быстро поняли, чем меня держать.

Не мной.

— Кто нашел? — спросил Эррен.

— У ворот, — сказала я. — Ярс принес.

— Кто видел?

— Если письмо висело на столбе, половина города.

Рута сжала кулаки.

— К обеду будут говорить, что ты прячешь проклятого ребенка,