Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

до потери счета времени.

Вода в чашах менялась быстро: нагревалась от его кожи, темнела от травяного настоя, пахла железом, смолой и детским потом. Рута носила ее молча, только иногда резко вытирала лицо рукавом. Остан дважды выходил во двор и возвращался с новыми поленьями, будто дрова могли победить страх. Эррен сидел у двери, и каждый раз, когда Тивен стонал, его пальцы впивались в собственные колени.

Один раз мальчик начал звать.

Не меня.

Не Эррена.

— Не надо. Не надо. Я тихо. Я тихо.

Слова шли из него тонко, почти без голоса.

Рута зажала рот рукой.

Я наклонилась к нему.

— Здесь не надо быть тихим.

— Я тихо.

— Нет. Здесь можно кричать.

Его глаза открылись. Мутные, янтарные, не видящие комнату.

— Нельзя.

— Можно.

— Серые услышат.

— Пусть слышат.

— Больно.

— Знаю.

— Плохой.

Вот это слово ударило сильнее всего.

Не “мне больно”. Не “помоги”.

Плохой.

Ребенок, которому боль объяснили его собственной виной.

Я положила пальцы рядом с его ладонью. Не на руку. На стол.

— Ты не плохой.

Он мотнул головой.

— Огонь плохой.

— Огонь раненый.

— Жжет.

— Потому что его резали.

— Я не слушался.

— Потому что ты ребенок.

— Серые сказали...

— Серые лгали.

Он заплакал.

Не сразу. Сначала лицо просто смялось, потом из глаз потекли слезы, а голос все еще не выходил. Я видела это уже много раз: дети после долгого страха не умеют плакать сразу. Тело помнит запрет.

— Серые лгали, — повторила я. — И чистые руки лгали. И те, кто говорил, что ты должен быть тихим, тоже лгали.

Эррен у двери поднял голову.

Я не смотрела на него, но знала, что эти слова были не только для Тивена.

Вторая волна жара пришла ближе к полуночи.

Первая была болью метки. Вторая — памятью тела.

Тивен вдруг начал задыхаться. Не от воспаления и не от дыма. От ощущения ошейника, которого уже не было. Он царапал шею, рвал повязку, пытался сорвать невидимый замок. На свежей ране снова выступила кровь.

— Держать нельзя, — быстро сказала я, хотя все уже и так знали.

Эррен поднялся.

— Что делать?

— Говорить. Не ему — с ним. Издалека.

— Что?

— Что видишь. Простое.

Он не понял.

— Эррен, он не здесь. Верни его через вещи, которые можно проверить.

Тот сделал шаг ближе, остановился у дозволенной черты.

— Тивен.

Мальчик не слышал.

— Ты в лавке, — сказал Эррен. Голос сначала был жесткий, потом он сам услышал это и сбавил. — Доски под тобой старые. Окно закрыто. На столе вода. Рута у печи. Найра рядом. Я у двери.

Тивен царапал шею.

Я перехватила его руки не удерживая: подставила свои запястья так, чтобы его пальцы вцепились в меня, а не в рану. Он впился ногтями в кожу. Боль была резкой, но полезной. Значит, не рвал себя.

— Продолжай, — сказала я.

Эррен сглотнул.

— У тебя в руке чешуя. Она черная. С янтарной полосой. Ты ее не выпустил. Никто ее не забрал. Дверь закрыта. Серых здесь нет.

Тивен захрипел.

— Серые...

— Их нет, — сказал Эррен. — Слышишь? Я у двери. Я не пущу.

На слове “я” Тивен дернулся, но не ушел глубже в приступ.

Я добавила:

— И я не пущу.

Рута от печи:

— И я.

Остан у заднего входа:

— И я, хотя меня обычно не спрашивают.

Тивен вцепился в мои запястья сильнее.

Потом воздух наконец вошел в него полным вдохом.

Повязка на шее была испорчена. Кожа снова кровила. Но приступ начал отпускать.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

— Не хороший, — прошептал он.

Эррен закрыл глаза.

Я снова наклонилась к мальчику.

— Это не награда. Это факт. Ты дышишь. Значит, хорошо.

Он смотрел на меня, будто не знал, что делать с миром, где “хорошо” не нужно заслуживать.

К полуночи лавка стала похожа на поле после маленькой войны.

На полу стояли чаши с водой: чистой, теплой, грязной, соленой. На столе лежали использованные тряпки, медные иглы, ножницы, моток бинта, баночки с открытыми крышками. Воздух был густым от трав, жара и усталости. У меня болели плечи, горло, пальцы, глаза. Ладонь снова кровила там, где я сорвала старый ожог.

Тивен провалился в тяжелый сон.

Не безопасный. Но сон.

Я велела Руте лечь на лавку у печи. Она спорила четыре слова и уснула на пятом, сидя, с подбородком на груди. Остан остался у задней двери, но даже у него веки опускались. На улице люди Эррена сменялись тихо. Я слышала шаги, приглушенные голоса, редкий стук копыт.

Эррен не спал.

Он сидел у двери.

Я стояла у стола, стирала кровь с медной иглы и чувствовала его взгляд.

— Скажи, — произнесла я. — Все равно не отстанешь.

Он поднялся.

— Я могу поменять воду.

— Можешь.

Слово вырвалось быстрее, чем я успела вспомнить, что мне не нравится принимать помощь от этого человека.

Он подошел к чашам. Не к Тивену. К воде.

— Эту вылить?

— В задний слив. Не на землю у порога. Там печать.

Он кивнул, взял чашу и вышел через заднюю дверь.

Остан приоткрыл один глаз.

— Ушел дракон с грязной водой. Мир стал странным.

— Спи.

— Я охраняю.

— Ты бормочешь.

— Это древняя техника устрашения.

Эррен вернулся с пустой чашей. Потом взял вторую. Потом третью. Не спрашивал каждый раз. Просто смотрел, какие уже грязные, и выносил. Потом принес свежую воду из бочки во дворе. Рукава у него намокли до локтей. На пальцах остались следы золы и трав.

Я заметила, как он взял тряпку и начал вытирать стол рядом с чашами.

Плохо.

Не то что вытирал. Плохо, что я заметила.

— Там не надо, — сказала я.

Он остановился.

— Здесь кровь.

— Она еще нужна.

Он не стал спрашивать, зачем целительнице нужна кровь на столе. Просто отложил тряпку.

— Что дальше?

Я посмотрела на Тивена.

Мальчик спал на боку. Лицо стало чуть спокойнее, но метка все еще тлела под тонким слоем мази. Повязка на шее держалась. В руке чешуя. Рядом хлеб, к которому он так и не притронулся.

— Дальше ждем третью волну.

Эррен побледнел.

— Будет еще?

— Скорее всего.

— Когда?

— Перед рассветом. Тело устает, огонь