Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

ищет выход слабее, но глубже. Это опаснее.

Он посмотрел на сына.

— И что делать?

— То же самое. Только быстрее.

— Ты выдержишь?

Я хотела ответить резко. Сказать, что выдерживала и худшее. Что пять лет без его помощи как-то справлялась. Что если он ищет слабое место в моей работе, пусть выходит за дверь.

Но в его голосе не было сомнения.

Только вопрос.

Я опустила иглу в спирт.

— Я выдержу, если ты будешь делать то, что я скажу.

— Скажешь держать чашу — буду держать чашу.

— Скажу выйти — выйдешь.

Он молчал одно мгновение.

— Выйду.

— Скажу не касаться — не коснешься.

— Не коснусь.

— Скажу молчать — замолчишь.

— Это будет сложнее.

Я посмотрела на него.

Он не улыбался.

Но в голосе впервые мелькнуло что-то человеческое, неловкое, уставшее. Не шутка даже. Попытка на мгновение не дать комнате стать совсем черной.

Я отвернулась первой.

— Тогда тренируйся заранее.

Он тихо выдохнул.

Третья волна пришла не перед рассветом.

Раньше.

Около трех часов ночи Тивен вдруг открыл глаза и сел так резко, что повязка на груди треснула по краю. В комнате стало холодно. Не от двери. От него. Это было неправильнее жара.

Драконий огонь не должен давать холод.

— Белый камень, — прошептал он.

Я вскочила со стула.

Эррен уже был на ногах.

— Не подходи близко.

Он остановился.

Тивен смотрел перед собой. Глаза открыты, но не видят лавку. На губах синел тонкий оттенок. Метка на груди не светилась. Она темнела, будто кто-то изнутри накрывал огонь ладонью.

— Плохо, — сказала я. — Рута!

Она проснулась сразу.

— Что?

— Жаровню сюда. Большую. Янтарную смолу. Быстро.

Тивен начал шептать.

Сначала бессвязно. Потом слова стали различимы.

— Лежать. Руки. Не дергайся. Не дергайся. Хороший мальчик тихо. Плохой горит.

Эррен сделал звук, похожий на рычание, но тут же зажал его в горле.

Правильно.

— Тивен, — сказала я, наклоняясь к нему. — Это память. Не сейчас.

Он не слышал.

— Чистые руки, — прошептал он. — Открыли.

— Что открыли?

— Дверь.

— В приюте?

— Дверь. Камень. Серые.

Я взяла медную иглу и провела по краю метки без прокола. Реакции нет. Плохо. Огонь уходил глубже. Если он уйдет слишком далеко, сердце начнет биться в ритм чужой печати.

— Эррен, вода.

Он подал чашу раньше, чем я договорила.

— Холодная?

— Нет, теплая. Холод уже внутри.

Он взял другую.

Рута бросила смолу в жаровню. Воздух сразу наполнился густым янтарным запахом, горьким и сладким. Хорошо. Тивену нужен был запах живого огня, не белого камня.

Я смочила пальцы водой и коснулась его груди вокруг метки.

— Тивен, слушай. Жаровня. Смола. Хлеб. Дождь закончился. Рута злится. Остан не спит, хотя делает вид.

Остан у двери хрипло сказал:

— Я не сплю профессионально.

— Эррен у стола, — продолжила я. — Не рядом. У стола. Голые руки. Без перчаток.

Тивен резко вдохнул.

Вот.

Я поймала этот вдох и тихо сказала:

— Без перчаток. Видишь?

Эррен, не дожидаясь просьбы, поднял руки ладонями вперед. На расстоянии. Так, чтобы мальчик мог видеть.

— Без перчаток, — повторил он. — Я здесь.

Тивен смотрел на его руки.

Долго.

Потом прошептал:

— Чужие.

Эррен замер.

— Что?

— Руки чужие.

Я наклонилась ближе.

— Чьи чужие руки, Тивен?

Он начал дрожать.

— Не серые. Чистые.

— Они открывали дверь?

Он кивнул.

— Они касались белого камня?

Еще кивок.

— Они брали твой огонь?

На этот раз он не ответил. Только из его носа пошла кровь.

— Хватит, — сказала я. — Назад.

Эррен не двигался, но я сказала больше себе: назад от вопроса, от памяти, от желания вытащить правду быстрее, чем ребенок выдержит.

Я взяла тонкую иглу и на этот раз проколола не кожу у метки, а подушечку своего пальца. Кровь выступила ярко. Я растерла ее с янтарной смолой и провела линию по воздуху над грудью Тивена, не касаясь. Старая ремесленная мера: не лечит, но напоминает огню, где верх, где низ, где свое тело, а где чужой приказ.

Метка вспыхнула.

Тивен закричал.

Эррен схватил чашу так, что она треснула у него в руках. Вода хлынула на пол.

— Другая! — бросила я.

Он взял другую, не сказав ни слова.

Я смыла кровь с носа Тивена, положила мокрую ткань на лоб, затем на грудь. Рута подала отвар. Я влила мальчику три капли между губами, больше нельзя. Он закашлялся, но проглотил.

Постепенно холод ушел.

Жар вернулся. В этот раз я была ему почти рада.

Тивен обмяк на столе.

Мы все замерли, слушая его дыхание.

Оно было.

Слабое. Неровное. Но было.

Я села на пол, потому что ноги отказались держать.

Рута шагнула ко мне.

— Не трогай, — сказала я. — Сейчас встану.

— Конечно. Просто решила посмотреть на пол рядом с тобой.

Я закрыла глаза и на два удара сердца позволила себе сидеть. Потом открыла.

Эррен стоял у стола с мокрыми руками. На ладони у него была кровь — не Тивена, моя, размазанная с треснувшей чаши и ткани. Он смотрел на нее так, будто не понимал, как мало крови может быть на руках и как много вины.

— Он выживет? — спросил он.

Голос у него почти исчез.

— Эту ночь — да.

— А потом?

— Потом нам нужно найти, что именно делали с его огнем. Я могу держать края. Не вернуть украденное.

Он кивнул.

Не спросил, кто виноват. Не сказал, что сам найдет. Не бросился к двери.

Просто взял новую ткань и начал вытирать воду с пола.

Я хотела остановить его.

Не остановила.

Потому что Тивен открыл глаза.

Совсем чуть-чуть.

Он видел не меня. Не Руту. Не потолок.

Эррена, который стоял на коленях у стола и вытирал грязную воду с досок.

Мальчик смотрел долго. Потом губы его шевельнулись.

Я наклонилась.

— Что?

Он едва слышно выдохнул:

— Серые...

— Что серые?

Его глаза закрывались.

— Не главные.

Эррен медленно поднял голову.

Я почувствовала, как по коже проходит холод, уже не магический.

— А кто главные? — спросила я, хотя понимала: нельзя давить, нельзя тянуть, нельзя брать больше, чем ребенок может отдать.

Но он сам шепнул.

Одно слово.

Не имя.

Хуже.

— Чистые.

И провалился в сон.

За окном серел