Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

такой точностью, что у меня пальцы сами легли на медную нить у стены.

— Бедный мальчик, — произнесла она. — После стольких лет он, наверное, готов узнать кого угодно.

Тивен дернулся, как от удара.

Я закрыла дверь до того, как Эррен успел ответить.

Засов лег на место.

В лавке снова стало сумрачно.

Тивен выпустил мой рукав и обеими руками прижал чешую к груди. Его лицо было мокрым, хотя он не плакал вслух.

Я села перед ним на пол.

— Она ушла.

Он покачал головой.

— Нет.

— Карета уезжает. Слышишь?

За окном действительно стучали колеса. Медленно, по мокрой улице, вверх к дороге.

Тивен снова покачал головой.

— Не ушла.

Я не стала спорить с тем, что страх знает лучше ушей.

— Что ты вспомнил?

Он смотрел мимо меня, в темный угол лавки.

— Она не говорила.

— В приюте?

Он кивнул.

— Не говорила. Только руки. Камень. Запах.

— Какой запах?

Он поморщился.

— Цветы. Холодные.

Белые цветы и мыло.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Когда открыла, Эррен стоял у двери. Он вошел тихо, без оружия, без плаща, с лицом человека, который только что увидел трещину в еще одной стене своего дома.

— Это может быть ошибкой, — сказал он.

Я посмотрела на него снизу вверх.

— Может.

— Он видел руки. Не лицо.

— Да.

— Запах мог быть у другой женщины.

— Мог.

— Перчатки носят многие.

— Многие.

Он сжал пальцы.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто уже знаешь?

Я поднялась.

— Потому что пять лет назад ты тоже начал с “может”.

Он замолчал.

Тивен под прилавком вдруг сказал совсем тихо:

— Она открывала дверь.

Мы оба повернулись к нему.

— Какую дверь? — спросила я.

Он зажмурился.

Губы побелели.

— Где белый камень. Серые не входили, пока она... — Он сбился, задышал часто. — Пока чистые руки не открывали.

Эррен сделал шаг и тут же остановился сам.

Я медленно опустилась рядом с мальчиком.

— Все. Дальше не надо.

— Она открывала, — повторил он. — А потом было холодно.

Эррен стоял у двери, и в его глазах впервые за все время не было ни ярости, ни власти.

Только понимание.

У приюта, где держали его сына, была дверь, которую открывали чистые руки.

И эти руки сегодня приходили к моей лавке в белых перчатках.

Глава 8. Чужие руки

Глава 8. Чужие руки

После отъезда Вирны в лавке долго никто не говорил.

Карета давно поднялась к верхней улице, колеса стихли за поворотом, люди Драугара снова разошлись по своим местам, а запах холодных цветов все еще держался у порога. Он был слабым, почти стертым дождем и мокрой дорогой, но Тивен чувствовал его лучше нас.

Ребенок не вышел из-под прилавка.

Он лежал там на боку, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел на дверь. Не мигая. Не спрашивая. Просто ждал, когда она снова откроется.

Я сидела рядом на полу и держала в руках чашку с теплой водой. Пить он больше не мог. При виде чашки его мутило, хотя губы пересохли, а жар под кожей снова шел волнами.

Это было плохо.

После снятия серого железа я ожидала всплеск боли. Металл годами держал родовой огонь за горло, и когда с шеи убрали хотя бы часть ошейника, сила должна была дернуться. Но у Тивена дергался не только огонь. Дергалась память.

Воспоминания всплывали в нем, как мусор из темной воды после шторма: белый камень, холод, чистые руки, дверь, которую открывали не серые. Он не понимал их до конца. От этого боялся сильнее.

Эррен стоял у окна, не касаясь ставни.

Я велела ему отойти от двери после ухода Вирны. Он отошел. Не спорил, не требовал, не спрашивал, почему ему нельзя снова выйти и догнать ее карету. Только стоял у окна, как человек, которому впервые в жизни запретили броситься за врагом, потому что враг может оказаться не там, где легче ударить.

У двери по-прежнему лежали его перчатки.

Темные, мокрые, обычные.

Я не давала ему их надеть. Не из мелочной жестокости. Тивен каждые несколько минут переводил взгляд на его руки и проверял, открыты ли ладони. Голые руки для мальчика пока значили меньше угрозы, чем закрытые.

Эррен это заметил.

И не попросил перчатки обратно.

Рута принесла с кухни котелок с жидкой кашей, кружку молока, завернутый в полотенце хлеб и свой самый злой вид.

— Ему надо есть, — сказала она.

— Знаю.

— И тебе тоже.

— Потом.

— Ты с утра говоришь “потом”. Потом люди падают лицом в пол, а мне их поднимать.

— Я не упаду.

— Все так говорят перед тем, как красиво брякнуться.

Остан у задней двери тихо кашлянул.

— Она права.

— Ты вообще на чьей стороне? — спросила я.

— На стороне тех, кто еще хочет дожить до вечера. Это маленькая, но гордая партия.

Я взяла хлеб, отломила кусок и сунула в рот, чтобы Рута отстала. Вкус не почувствовала. Только сухую крошку, которая царапнула горло.

Тивен под прилавком смотрел на хлеб у меня в руке.

Я заметила и положила маленький кусок на блюдце рядом с ним.

— Не обязательно сейчас. Пусть будет.

Он медленно подтянул блюдце ближе.

Не съел.

Просто положил ладонь сверху, будто еда могла исчезнуть, если ее не держать.

Эррен увидел это.

Я не смотрела на него, но по внезапной тишине у окна поняла, что увидел.

Бывают удары, которые не оставляют крови. Чужой голод в руке твоего ребенка — один из них.

— Что с ним будет? — спросил Эррен.

Не громко. И не как глава рода, требующий отчета.

Я ответила так же тихо:

— Не знаю.

Он повернулся.

— Найра.

— Я сказала правду. Ошейник снят не полностью. Часть действия уже ушла глубже. Его метка повреждена, а после встречи с Вирной память начала поднимать то, что было закрыто страхом и железом. Тело может не выдержать сразу все: боль, огонь, воспоминания, твое присутствие, запах ее перчаток.

На последних словах у него дернулась челюсть.

— Ты думаешь, она причастна.

— Я думаю, Тивен ее узнал.

— Он не видел лица.

— Зато видел руки.

— Этого мало.

Я посмотрела на него.

— Для родового суда — да. Для того, чтобы не пустить ее