Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

и направился к складам. Марек уже стучал у кузницы так громко, будто собирался перековать весь Медный Брод ради маскировки.

Я осталась в лавке с Тивеном и письмом.

Солнце поднималось выше. До заката было еще далеко.

Я взяла письмо щипцами снова и поднесла к лампе. На нижнем сгибе, почти у самого края, под слоем сухой пыли обнаружилась тонкая вмятина. Не случайная. Кто-то прижимал лист к поверхности с резным узором.

Я посыпала край угольной пудрой, потом осторожно стряхнула лишнее.

На бумаге проступил едва заметный след.

Три линии, пересеченные одной вертикальной.

Такой же знак был на ошейнике.

Приемка старшего хранителя.

Я медленно опустила письмо на стол.

Угроза была без подписи.

Но не без руки.

Глава 10. То, что он не спросил

Глава 10. То, что он не спросил

До заката лавка не сгорела.

День просто дотянул до вечера раньше, чем беда успела стать огнем.

В Медном Броде все делали вид, что живут как обычно. У кузницы Марека стучали молоты. У колодца две женщины спорили из-за очереди, но говорили тише, чем всегда. Возчики на мосту ругались на мокрые колеса. Из кухни Руты тянуло луком, ржаной кашей и тем самым упрямым теплом, которое она умела создавать даже тогда, когда вокруг хотелось запереть все двери и молчать.

Люди на нижней улице смотрели на мою лавку украдкой.

Быстро. Боком. Из-под занавесок, из приоткрытых дверей, из-за плеча соседа. Никто не хотел быть замеченным за любопытством к чужой беде, но никто не мог совсем не смотреть туда, где стояли люди Драугара, где утром нашли письмо с угрозой и где, по слухам, прятался мальчик с драконьей меткой.

Слухи уже пошли.

Я чувствовала их кожей, как чувствуют сырость перед дождем.

К полудню кто-то наверняка говорил, что я держу наследника силой. К вечеру — что ребенок проклят. Завтра добавят, будто я вымогаю у Эррена деньги, мщу Черному Крягу или собираюсь открыть лавку для похищенных драконят. Люди не любят пустоту в истории. Если им не дать правду, они быстро набьют ее грязью.

Но сегодня мне было не до чужих языков.

На двери висела дощечка: “Срочно — к Руте. Остальное завтра”. Рута прибила ее сама, криво, с таким выражением лица, будто любой, кто посмеет возмутиться, будет следующим гвоздем. Обычных больных я не принимала. Первый раз за пять лет.

Срочных она все равно приводила через задний двор.

Старик с нарывом на плече. Мать Малы за новой порцией отвара. Ярс с рукой, которую он, конечно, “совсем не трогал”, хотя повязка была измазана луковой шелухой. Я лечила быстро, почти без слов, и каждый раз, когда в лавке появлялся чужой человек, Тивен просыпался под прилавком.

Он не выходил.

Я не заставляла.

Под прилавком я устроила ему лежанку: две чистые простыни, свернутое одеяло под бок, чашка с водой, маленькая миска жидкой каши, хлеб на деревянном блюдце и пузырек медовых капель, если снова начнет болеть горло. Он спал там короткими провалами, вздрагивал от каждого нового голоса и не выпускал чешую Далгира из руки.

Ел он плохо.

Пол-ложки каши. Потом еще две, когда Рута пообещала не смотреть, если он будет глотать некрасиво. Потом кусок хлеба, который он держал почти час, прежде чем откусил.

Зато пил.

Воду с медом, слабый отвар, теплое молоко. Молоко он сначала брать не хотел, пока Рута не сказала, что оно обидится и уйдет к Ярсу. Тивен подумал и выпил три глотка. Кажется, из жалости к молоку, а не к нам.

К вечеру жар не вернулся.

Метка оставалась темной по нижнему лучу, но янтарная точка уже не рвалась наружу. Повязка на шее держалась. Кожа вокруг бывшего ошейника была воспаленной, сырой по краям, но без новой крови. Это значило, что ближайшую ночь мы могли пережить без нового приступа на моем столе.

Могли.

Я не любила это слово.

Остан вернулся перед сумерками.

Он вошел через задний двор, снял сапоги у порога, потому что Рута еще утром объявила грязь личным врагом, и поставил на стол холщовый мешок.

— У свечного склада, — сказал он.

Я развязала узел.

Внутри лежали промасленные тряпки, тонкие палочки сухой лучины и маленький глиняный пузырек с темной жидкостью.

Рута заглянула через мое плечо и сразу отступила.

— Масло?

— Хуже, — сказал Остан. — Горит на воде. Пахнет смолой и кислой солью. Кто-то спрятал за бочками, у задней стены твоей лавки.

Эррен, стоявший у окна, повернулся.

— Кто?

— Не видел. Следы мелкие. Двое, может, трое. Не взрослые мужчины. Скорее подростки. Им заплатили или пригрозили.

— Где они?

— Если не дураки, уже далеко. Если дураки, Рута завтра поймает их на рынке.

— За ухо, — сказала Рута. — А если повезет, за оба.

Я взяла пузырек щипцами, поднесла к носу и сразу отодвинула.

— Смоляное масло с кислой солью. Водой такое не тушат.

Эррен подошел ближе, но остановился на расстоянии, к которому уже привык.

— В Черном Кряже таким смазывают осадные связки.

Рута посмотрела на него с холодным интересом.

— У вас там хорошие семейные привычки.

Он не ответил.

Я закрыла мешок.

— Значит, письмо было не пустым.

— Они могли поджечь, — сказал Остан. — Но не подожгли.

— Потому что хотели, чтобы мы нашли, — сказала я. — Чтобы я поняла: могут. Чтобы соседи поняли: могут. Чтобы Эррен понял: каждый час здесь опасен.

Эррен посмотрел на меня.

— И ты все равно думаешь остаться?

Я медленно подняла глаза.

— Ты опять начинаешь?

Он сжал челюсть.

Усталость за день сделала нас всех хуже. Рута стала резче. Остан суше. Я говорила быстрее, чем успевала смягчить. Эррен все чаще смотрел на дверь так, будто ему стоило физических усилий не поднять Тивена на руки и не увезти куда-нибудь за семь замков.

Но он не повторил приказ.

Это было мало.

И все же это было не ничто.

— До полуночи остаемся здесь, — сказала я. — Сумерки — плохое время для переноса. Они ждут, что мы дернемся после письма и масла. Если будем уходить, то не сейчас.

— Ночью тоже ждут.

— Да. Поэтому решим позже. Если Тивен будет стабилен.

— А если нет?

— Тогда никто никуда не идет.

Эррен посмотрел на прилавок.

Тивен лежал там тихо. Не спал. Я знала по дыханию. Дети после плена умели спать только частью себя.

—