Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Конечно, про нее – она старшая!

– Ой, Марюшка-заюшка! – Лаля уже готова была расплакаться. – Да как же тебя отнимут у нас! Для этого, полоняника батюшкиного, змея ползучего!

– Нет, мы батюшку умолим!

– Матушка не выдаст!

– Не позволит!

– Не пойду я за этого… плечеевского! – От возмущения Мария едва не начала заикаться. – Все равно что за волка лютого в лесу! Это что еще батюшка выдумал!

– Ты слышала, что он говорил! – ответила ей Апракса, едва подавляя дрожь в голосе. – Батюшка желает мир утвердить между нами и владимирскими…

– Тебе говорить легко, а идти-то мне!

Никто не сомневался, что из четырех незамужних дочерей выбор отца падет на старшую. Даже пословица про это есть: задние колеса впереди передних не ездят.

– Ой ты бедная моя! – всплеснула руками Мамышиха. – Ох, горемычная! Не ровен-то в лесе лес растет, не ровен-то чужой люд живет! Ты, моя голубушка, теперь в чужедальней стороне намаешься, горьки слезы утираючи!

Мамышиха была проворная, как мышь, худенькая низкорослая женщина: даже Лаля уже ее переросла. Когда-то ее взяли в кормилицы для Марии, и она так и задержалась в горницах княгини Варвары, нянчила сперва старшую дочь, потом всех остальных. Родом она была из мери или мещеры, а может, из муромы – из лесных племен чуди, жившей по волжским берегам. Плосковатое скуластое лицо ее покрывали тонкие морщины, ласковые глаза были словно капли голубого неба, разбавленного молоком. Мастерица на все руки, она пряла, шила, ткала, врачевала небольшие недуги, тайком учила девушек гадать на суженого и договариваться с домовым, чтобы вернул какую-нибудь мелкую пропажу. Княжеские дочери привыкли к ней, как к родной матери, а доверяли чуть ли не больше, поскольку от нее не ждали никакого осуждения, чего бы ни задумали. Каждая в свое время объявила, что возьмет Мамышиху с собой, когда выйдет замуж, Варя и Лаля даже ссорились из-за нее, а Мамышиха смеялась и унимала их: оставьте, до ваших свадеб мне не дожить. Они даже не огорчались этому предсказанию: свои свадьбы им виделись где-то лет через сто, несмотря на горячее желание, чтобы состоялись прямо завтра.

Но это только до тех пор, пока будущий жених рисовался девичьему воображению кем-то вроде святого Георгия – в красном вьющемся по ветру плаще, с золотыми кудрями и на белом коне. Когда же этот витязь вдруг обернулся князем плечеевским Романом – израненным пленником, недавним врагом, лежащим в порубе, как тать, – три девушки ужаснулись. Мужей не достают из порубов…

Услышав слова сочувствия, Мария и две младшие сестры едва не ударились в рев, но Апракса показала им на дверь, и они опомнились: им еще не полагалось знать о таких страшных замыслах. Но с этого вечера княжеские дочери часто шептались о женихе. Мария, не желавшая менять привольное житье у любящих родителей на чужую сторону, да еще и враждебный отцу род, только и знала, что выискивать у князя Романа недостатки. И старый-то он для нее, и собой, говорят, нехорош, волосом черен, как половчин, и хвор – от таких ран едва ли полностью оправится, калекой останется! Какой из него муж – только на печи лежать, киселя хлебать! И бабка-то его Феофания – ведьма, медведица лютая, изведет невестку, со свету сживет!

– Марочка – золотая чарочка, ну зачем ты так! – Однажды Апракса попыталась ее остановить: поношения Роману ранили ее, как будто не Феофания, а она его вырастила. – Только сама себе сердце растравляешь!

– Да чтоб налетели вихри-вихори с подвосточной сторонушки, унесли бы моего ворога за тридевять земель, губителя красоты моей! – Мария упивалась своим горем и не слушала сестру.

– Чем он тебе так досадил? Мы же его и не видели ни разу! Может, он и собой не так плох. А что отважен и себя за братьев не жалел – разве это вина?

– Ах ты, Апраксинька, годком еще молодешенька, умом-разумом глупешенька! Уж мне ли не сумели бы батюшка с матушкой жениха сыскать получше! – причитала Мария, уверенная, что ее достоин только греческий цесарь. – Пойду за него – через год-другой вдовой останусь, как Ирина, княгиня деда Давида, тоже в монастырь пойду! Да лучше бы сразу, хоть не пришлось бы мне слезами умываться на чужедальней стороне!

– Ох, правда, правда! – приговаривала Мамышиха, прибираясь в горнице или расчесывая косу какой-нибудь из сестер. – Чужедальняя сторона тугой-горем засеяна! Отсидела лебедь белая, среди моря на камешке, полетела ты, лебедь белая, за сине море во чужие края! Отсидела ты, Марочка, белая наша ярочка, во красных девушках, увезут тебя, горемычную, на чужую дальнюю сторонушку!

Осведомленность дочерей недолго была тайной от княгини Варвары, да и Святослав, видя их выразительные взгляды, вскоре понял, что они все знают. Спорить с отцом никто из дочерей не посмел бы, но, еще не решив окончательно, князь не заговаривал о деле при всем семействе. Узнав от отца Ивлоя, что Роман уже может держаться на ногах, Святослав сам приказал переместить его из поруба в подклет, где было и светлее, и теплее, и воздух чище, а пока там расчищали для него угол и переносили постель и прочие пожитки, разрешил Богдальцу сводить господина в княжескую баню. Этим он надеялся смягчить вражду и настроить Романа на благожелательный лад перед тем предложением, которое все больше хотел ему сделать. Трудности он видел, но и выгоды были очевидны: перетащить в свой стан одного из родичей и союзников Ярослава владимирского, а через него можно будет дальнейшие споры и раздоры улаживать без пролития крови.

Но захочет ли Роман? Казалось бы, всякий рад был выбраться из неволи и получить в жены красивую молодую княжну с хорошим приданым. Но Святослав уже убедился: Роман плечеевский из тех, кто по велению духа отбросит и выгоды, и саму жизнь свою. А предложить близкое родство и быть отвернутым тем, кто сидит у тебя в заточении, было бы уж слишком унизительно.

Через пару дней после того как Роман переместился в подклет, Святослав снова его навестил. Пленник уже не лежал, а сидел, и выглядел, поздоровевший и вымытый, куда лучше, чем в первые дни. При виде важного гостя он чуть помедлил и встал, отдавая дань более зрелому возрасту. Отрок помог ему, поддержав под здоровую правую руку, и тоже поклонился. Святослав про парня успел