Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

продукты таскает регулярно и в аптеку бегает, только свистни? Или у тебя с десяток вот таких примеров найдется? Может, все так делают? И нет там никаких батарей алкоголя, очень чисто и уютно! И фотография с тетей Валей на видном месте. И ваза, которую ты дарила! И вообще! И вообще наш Корж там прописался, чтоб ты знала! У него там миска личная! А Корж ведь людей не выносит!

Про то, что Егор избавился от сотни книг, не меньше, Уля решила умолчать. Вот не время сейчас об этом – маму кондрашка хватит. Про Коржика, возможно, тоже не стоило говорить, но уже поздно.

– Ульяна, я просто волнуюсь за тебя, – проследовав за ней в ее комнату и встав в дверном проеме, запричитала родительница. – Не хочу, чтобы ты с дурной компанией связывалась. Любая нормальная мать будет пытаться уберечь своего ребенка от беды.

– Мама, прекрати, пожалуйста. Давай потише, здесь стены картонные. Я разберусь, я у тебя вроде не совсем дура. Не собираюсь я ни с кем связываться, я просто хочу сама определять свою жизнь. Слышишь?

«А не по твоей указке ее жить!»

– Хорошо, – обида прорвалась наружу звонким, надтреснутым голосом, заблестевшими глазами. – Я тебя поняла. Видимо, я плохая мать.

– Я не это сказала!

– Ну а что ты сказала?

– Мама, послушай, – вздохнула Ульяна, понимая, что против маминых слез у нее нет иммунитета. Эти слезы, бледный вид, дрожащие губы, сведенные брови всегда работали одинаково: связывали руки и язык. – Я не говорила, что ты плохая мать. Я сказала, что мне двадцать четыре года, я сижу дома, толком никуда не хожу, ничего не вижу, отсеиваю ухажеров, поступила, куда ты хотела, закончила. Работаю. Что еще ты от меня хочешь? Ты мне не доверяешь? Считаешь, я безмозглая или слепая? Не вижу, с кем можно общаться, а с кем нельзя?

– Я так не считаю. Просто Егор, он…

«Опять Егор! Да при чем тут Егор?! Дело в другом!»

– Двадцать четыре, мама. Двадцать четыре, не двенадцать, – прикрыв глаза, медленно, чуть ли не по слогам произнесла Уля. – На меня уже нельзя вот так легко повлиять, поздно, я выросла. Сформировалось мое отношение к миру и людям. Нет больше угрозы, не бойся.

– Ты провела всего двадцать пять минут в его квартире, а уже его защищаешь. Ульяна! О чем ты говоришь?

«С секундомером, что ли, стояла?»

Нет, ее не слышали. Мама упрямо продавливала собственную точку зрения. Она словно оглохла, отказываясь вникнуть в то, что говорит родная дочь. Уля не понимала, что задевает ее больше: тот факт, что мать упорно видит в ней десятилетнюю девочку в бантиках, тот факт, что сотрясение воздуха ни к чему не ведет, или же совершенно вопиющим образом расходящееся с ранее звучавшими словами и делами восприятие соседа. Стоило ей, значит, почувствовать мифическую угрозу своей семье, как истинное отношение и вылезло! А Уля-то думала, мать искренне переживала. Черта с два.

– Мам, давай остановимся. Не собираюсь я ни с кем общаться. Но не потому, что ты так сказала, а потому, что и сама не хочу, – телефон в руке ходил ходуном, дрожал голос, который все еще необходимо было контролировать, чтобы не сорваться на крик, ведь крик точно услышат те, кому не положено это слышать. Содрогалась душа. – Я не защищаю его. Я… Я разочарована – в тебе. Я… не ожидала от тебя, что ты на самом деле настолько плохого мнения о человеке, который вырос на твоих глазах. О сыне своей подруги, на минуточку, который с твоей дочкой возился, пока она росла, а ты – работала. Ты не помнишь, а я вот вспомнила вдруг. Не думала, что все эти твои причитания – для публики. А на самом деле за ними ничего, кроме презрения к образу жизни и страха, что твоя дочь, – взмахнув руками, Уля изобразила в воздухе кавычки, – окажется жертвой дурного влияния, нет!

Раньше Ульяне и в голову бы не могло прийти, что кричать можно и шепотом. Оказывается, при желании можно все.

Мама стала белее стены, у которой стояла:

– Уля, это не так. Ты же помнишь, я действительно волновалась. Это правда! И волнуюсь! И не знаю, как буду смотреть его матери в глаза, когда окажусь… там. Я ведь ничего не смогла сделать. Но ты – ты моя дочь! Единственная. Это совсем другое. Будет у тебя собственный ребенок – ты меня поймешь.

«О боги!»

– Может быть. Но пока не понимаю, – пробормотала Уля, пытаясь в этот раз не только не поддаваться на извечный мамин аргумент о единственной отдушине в жизни, но и наскрести храбрости на сопротивление. – Я очень тебя люблю, но давай не доводить до того, что твоя дочь соберет чемоданы и хлопнет дверью, мам.

Нет, это невозможно. Невозможно же жить с постоянной оглядкой на то, а что она скажет. В вечном страхе услышать ее осуждение. Нельзя продолжать разрешать маме себя продавливать.

– И да, я на пилон хожу! – собравшись с духом, выдохнула Ульяна. – Это который «шест»! Уже несколько недель. И с парнем одним уже полгода общаюсь в интернете! А, вот еще что… И не девочка невинная я уже! Вот такая у тебя испорченная дочь. Без всякого влияния извне, сама испортилась.

– Что?..

Прислонившись к стене, мама стала медленно оседать на пол. Праведное негодование мешало понять, ей и правда поплохело или же она просто устраивает очередное представление с целью надавить на совесть. Ослепленная, в запале, Ульяна выпалила:

– Что? Шест! Вот так! И не собираюсь бросать! И ни о чем не жалею! Мне нравится!

* * *

11:15. Кому: Юлёк: Я сама приду, дома неспокойно. Жди.

15:32. Кому: Том: И все-таки жаль, что ты не в Москве. Мозги на место вправлять у тебя выходит, как ни у кого, а мне надо. Но о таком в переписке не расскажешь, конечно.

Она собиралась торчать дома, но планы изменились. Накинув на плечи тренч, схватив с полки зонт-трость, Уля вылетела из квартиры. Четыре часа ушло на то, чтобы откачать маму, не растеряв при этом отвоеванных позиций. Четыре часа ушло на примирение, на разговор о пилоне и на объяснения, что она занимается не похабщиной, а воздушной акробатикой, что это настоящий вызов, что это сложно, больно и страшно – страшно интересно. На легализацию покрывших тело синяков. На попытки спокойно обсудить наболевшее. На попытки убедиться, что мама не лицемерка распоследняя, что и впрямь все еще переживает. На то, чтобы показать ей, что ее понимает. Попросить прощения за причиненную боль. Но отстоять при этом право жить жизнь так, как ей иногда – всего лишь иногда – хочется. Взять с мамы обещание не диктовать и не вмешиваться в