Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

В-четвертых, хаос, который Анька учинила, приняв единоличное решение, пока и не думал упорядочиваться. Егор, переварив новости, предложил первое, что на ум пришло, – распределиться: один играет ритм-партию, другой исполняет соло. Один создает подложку, аккомпанирует, другой ведет основную мелодическую линию. Олег самоуверенно метил в лидера, о чем как раз и говорила вот такая агрессивная, задиристая манера игры. И это была катастрофа!

Неделю назад терпение кончилось. Приехав на репетиционную базу, Егор с порога заявил, что в этот раз исполняет ритм-партию и записывает всю репетицию на аудио. Настроились, как обычно, и погнали. В результате случилось именно то, чего он боялся: на записи удалось услышать лишь барабаны и ведущую гитару – бас утонул, голос ушел на задний план и утонул, синтезатор утонул. Все утонуло, на выходе получилась какофония звуков. Это ли не мрак? Это ли не наглядная иллюстрация к тому, как делать не надо? Олег вроде понял, слегка присмирел, коллектив покивал и с доводами согласился, роли инструментов наконец распределили – вчера опять! «Хочу соло, – говорит. – Дома партию написал». Да бога ради, давай, вперед! Если так хочется, Егор и аккомпанировать готов. Но и ты тогда веди свою партию так, чтобы вокал и остальные инструменты в твоей игре не захлебнулись!

Многие музыканты с этим сталкиваются на этапе становления, это чистая психология. Когда усердно занимаешься, то и показать себя хочется, и доказать, что все не зря. С опытом у многих музыка побеждает над техникой, человек начинает использовать свои возможности точечно, для того, чтобы эмоционально подчеркнуть ключевые моменты. Но есть люди, которые живут с этим до конца своих дней, и, кажется, Олег, отдавший гитаре десять лет и не желающий ничего в своем видении менять, относился к их числу. Как правило, такие музыканты исполняют фьюжн. Но у них не фьюжн, мать вашу!

Невозможно работать.

Проблем хватало. Игорек, барабанщик, дул при любом удобном случае, в таком состоянии мог явиться на базу и запороть встречу на корню. Женька, басист, разрывался на тысячи маленьких Женек между двумя группами, семьей и основной работой. Тексты Егору больше не давались: смыслы не складывались в рифмы много лет. Заработанных на выступлениях денег хватало, чтобы держаться на плаву: на аренду базы и докупку инструментов, «железа», техники, коммутации и расходных аксессуаров типа гитарных струн. На студийную запись за год накопили. А вот на то, чтобы свободно жить, ни в чем себе не отказывая, не хватало. Так что абсолютно все в коллективе работали на основных работах. Отсюда еще одна проблема – совместные репетиции стали роскошью, которую группа могла себе позволить в лучшем случае дважды в неделю: проще всего было встретиться в выходной и фактически нереально – в будний вечер. В будний вечер – только на финальную репетицию перед выступлением. Анька и остальные упрямо делали вид, что все нормально, а сам Егор не первый раз возвращался к мысли об уходе. На этот раз – с концами.

Первому уходу предшествовали два года плодотворной совместной работы и неуемный творческий зуд, погасить который помогали только чуть ли не круглосуточные занятия: на репбазе в тот период он поселился. Тексты летели из-под руки, партии писались на чистом вдохновении, без намека на муки. Иногда у Егора складывалось ощущение, будто пальцами управляет некий высший разум, а вовсе не его мозг. Он жил музыкой и дышал ею, она ему снилась, звучала в голове не замолкая. Оставалось только зафиксировать аккордовую последовательность, записать мелодию нотами, набросать ритмический рисунок и наиграть на инструменте, записав на диктофон. Если родился текст – и текст записать: в таких делах на память надеяться не стоит. Потом наброски приносились на базу, и какая-нибудь идея мгновенно подхватывалась старым коллективом. Каждый уносил ее с собой домой, чтобы уже на следующей репетиции предложить к ней собственную партию и попробовать сыграть все вместе. Анюта возвращалась с готовой вокальной партией, и на глазах рождалось чудо.

Егор ушел из группы после того, как лишился семьи, – понял, что не хочет и не может больше ни писать, ни играть: боль и липкий страх вытеснили из груди все живое. Не планировал возвращаться, но спустя три года все же вернулся – по настоянию Ани, решившей во что бы то ни стало вытащить его на свет из личного кризиса за шкирку, шантажом и угрозами. Помнит, как она ввалилась к нему однажды утром и рассказала про сумасшедшую ротацию состава. За эти три года в группе якобы сменились три барабанщика и два басиста, а за день до ее появления на его пороге об уходе объявил лид-гитарист. Рассказала, что устала со всем справляться одна, что группа изживает себя, что ей нужны помощь, лидер, гитарист и вокал, что пора возвращаться, иначе все развалится окончательно и все их труды, все, что было за эти годы вложено, вся любовь, все силы – все пойдет насмарку.

В результате музыка его и спасла. Или Анька. Музыка и Анька. Занял у знакомого денег, немало, до сих пор до конца не рассчитался, купил новую гитару взамен Fender, которую раздолбал в неадекватном по своему выхлопу пьяном угаре. Приобрел новые мониторы и звуковую карту. Старый компьютер заменил ноутбук. А на остаток взятых в долг средств подлатал убитую за три года квартиру. Вот с текстами как отрезало, и группа переформатировалась в кавер-бэнд. Отстой, да, сложно спорить. Но здесь хотя бы стихи уже готовы, а дальше можно постоянно экспериментировать и выдавать слушателю что-то интересное, а не тянуть на площадках заезженные, зато полностью авторские пластинки.

Стоя на балконе, Егор думал о том, сколько еще готов мучить себя и остальных. «То, что мертво, умереть не может»[21]? Наверное. Если смотреть их глазами – все прекрасно: музыка льется, люди реализуют свои амбиции, слушатели получают свои эмоции, что еще надо? Если смотреть его – сердце группы уже еле бьется. Стоит ли пытаться реанимировать этого пациента или дело дрянь? Вправе ли он без предупреждения спускать курок в контрольном выстреле? Должен ли он думать о других, пытаясь выбраться из западни? Может, и нет никакой западни, может, западня лишь в его голове?

Анюта, конечно, не переживет. Если уж уходить, то сначала хотя бы научить этого чудика, жаждущего восторженных воплей юных фанаток, уму-разуму. Оставить ей после себя наследие в лице прозревшего лид-гитариста. И на выход. А дальше пусть сами.

Взгляд зацепился за трупик голубя, валяющийся рядом с его «Ямахой», а после – за серебристый кругляшок зонта, внезапно поменявший положение в пространстве: девушка решила вдруг сложить трость, хотя еще накрапывало. Егор,